БЕСПРЕДЕЛ-9. 3-й тур. Голосование

1.1. Идиллия

Над рекою закат разгорается.
Над водою шумят камыши.
Слышишь трель соловья, раскрасавица? 
Ты окошко закрыть не спеши!
Дай насытиться майскою свежестью,
Надышаться сиренью в тиши.
Обниму тебя с искренней нежностью, 
Расцелую тебя от души!
Улыбнёшься глазами печальными,
На крылечко присядем вдвоём,
Мы поделимся мыслями тайными
И любимую песню споём.
Я всю жизнь просидел бы так рядышком
И в руках твои руки держал.
Даже если бы стала прабабушкой,
Я б прадедушкой стареньким стал...

1.2. По куар коду

Сидит, губы поджав, лепестки на ромашке рвёт…
Какие, всё-таки, мы несуразные, люди:
У каждой ромашки на сердцевине – куар код,
Смартфон наведи, сразу считывай любит не любит.
Но будь внимательна, хоть и в тысячи мегабайт,
Несовершенна программа – много
Злоязычного спама и сносок,

Где мелким шрифтом: любит, но не тебя,
Или: любит, но ты проспала его в буквальном и переносном
На планёрке, в метро, поездке не с тем, не туда,
За бессмысленным трёпом по чатам у ноутбука,
И вот Мендельсон звучит помпезно тада-тада,
Замуж выходит твоя подруга.

Глаза у неё – пара светлых лучистых льдин,
Жених на тебя глядит,
Улыбка  – смесь растерянности и фальши,
И всё понятно, даже смартфона не наводи,
Что там случится дальше:

Как в песенке – будете у других друг друга красть,
Встречаясь тайком в почасовой гостинице на вокзале,

И радостно, что всё это – не про нас,
О куар коде нам бронзовки рассказали,
Когда мы с тобой лежали в траве на семи ветрах,
Смотрели, как брызжет солнце с июльского небосвода,
И я «люблю» – прочитала в твоих глазах.
Без всяких ромашек, смартфонов и куар кодов.
 

2.1. Peace and Love 

Старый хиппи жизнь прожитую итожит,
Оседлав в привычной позе верный гриб.
Проступает паутина вен сквозь кожу,
Сходит копоть от курения за грим.

Фору даст не напрягаясь паре мумий,
Ибо строже заспиртованный режим.
Он чернее, чем та пара мумий в сумме,
Но, в отличие от мумий, вроде жив.

Он участвовал и даже привлекался,
Потому что не желал быть подлецом.
Но от злобы уходил на левом галсе,
Сделав ящиком незлобное лицо.

А земля неслась, как водится, по кругу
Заколдованного Млечного пути,
Словно лошадь, потерявшая подпругу
И не чающая оную найти.

Тошнота - от беспросветной круговерти,
Несмотря на свет от звёзд и иже с ним.
Местным балом однозначно правят черти.
Или ангелы, обкуренные в дым.

А ему врачи как раз и не велели.
В личной «story» не осталось больше глав.
Он на гриб уже залазит еле-еле...
Но звучит в мозгу упрямо:
«Peace and Love!»
 

2.2.Асталависта

Кто он такой и откуда здесь — и старожилы не помнят,
а он талдычит, что тут был лес и жил динозавр бездомный.
Сначала считали его вруном и городским сумасшедшим,
но врач не принял его в дурдом ни в этом году, ни в прошедшем.
А город решил: — Да пускай живёт. Видали и подурнее!  
И свыкся со временем с ним народ, как с чучелом из музея. 
Его уважают дворники, собаки считают своим, 
коты прибегают по вторникам, а белки — по выходным.
В народе гуляют версии, но нет достоверной ещё — 
возможно, он ангел небесный, а может, неправильный чёрт?
Но истина проще и ближе: летел он к далёкой звезде,
всего на минуточку вышел (буквально — по малой нужде).
А робот-пилот не заметил в отряде потери бойца,
и тот был забыт на планете без связи и гравицап.
Так мчались века и эпохи. Он верит — его заберут.
Здесь тоже, конечно, неплохо. Но родина там, а не тут.

Идёт он — нелеп и расхристан. Что курит — не знает никто.
Хихикает: «Hasta la vista…»  — земных нахватавшись понтов.

2.3. Дым

Где бы ты ни был - Гавана, Москва, Париж -
Остановись, присядь, "покури", малыш.
Жизнь - винегрет, салат оливье, киш-миш -
Косточек нет, есть легкость - и ты паришь...
Всё, что томило, давило, глядело зло -
Быстро погасло, исчезло - нам повезло.
Всё, что осталось - не больше, чем конфетти.
Съешь мухомор, а лучше на нём взлети.
Просто зависни, ибо движенье - чушь,
Кордебалет, феерия Мулен Руж.
Приз за активность - изгнание, плаха, крест,
Как говорили, "errare humanum est"*.
Будь невесомым, ласкающим свет и тьму:
Ты ничего не должен и никому.
Телодвижений боль предоставь иным.
Всё только дым, мой маленький, только дым.

2.4. Метеозависимый

У дяди Сени поутру тахикардия,
Его драконит и маленько крокодилит.
Дожди, давление, туман — блажит природа,
Ушёл на пенсию, а где она, свобода?!
И в холодильнике кефир — кефир не пиво…
Сплошная осень и неврозы в перспективах.

Из воспалённого ума всплывает нечто:
Оно ни черту кочерга, ни богу свечка,
Его выносит из мозгов магнитной бурей,
Оно, осклабившись, орёт: «Давай закурим!».

И Сеня курит, выдыхая струйки дыма,
Но всё равно в башке гудит невыносимо:
Цветные шарики — доверчивые мысли —
Не долетают к голове и тупо виснут.

В лесу пошли грибы, чирки собрались в стаи, 
Дурное чёрт-те что ослабилось и тает…
Семён, не раскисай, какие наши годы? 
Не только организм зависит от погоды!

2.5. Первый снег

Как дети малые, шумели
и фото делали на память,
улыбчиво и в разных позах,
обняв припорошённый клён...
Ах неужели, неужели?
Такое мог ли видеть Рама
без синоптических прогнозов
на перекрёстке всех времен?

Хотя был день сырым и зябким,
полны дороги снежной кашкой
(у Питера шальное небо — 
осадков много про запас),
заезжие индусы в шапках
и в тёплых куртках нараспашку 
по-детски радовались снегу — 
для них он выпал в первый раз.

Шагал уставший я со смены
и не был чересчур восторжен…
Но проходя событий мимо
по траектории земной,
успел подумать вдохновенно:
слонам я б радовался тоже.
Такое счастье объяснимо,
и жизнь прекрасна новизной!
 

3.1. Между нами, девочками

Вращает время быстрое беззвучно шестерёнки,
заглатывая годы и века.
Стареющая Золушка с молоденькой девчонкой
беседует о мудрости и женских пустяках.

Всё сбудется-исполнится — жизнь будет очень долгой, 
не торопись судьбы распутать нить, 
ты выглядишь красавицей и в шортиках с футболкой, 
но платья элегантные сейчас учись носить. 

Нет обуви удобнее, чем кеды или кроксы, 
в них бегает, наверно, полстраны, 
но пара туфель брендовых — со шпилькой, остроносых, 
а может, даже несколько, в шкафу лежать должны.

Мечтай о принце сказочном, прислушиваясь к сердцу, 
о свадебном колечке золотом, 
но обрати внимание на парня по соседству — 
ему не быть волшебником, но он в тебя влюблён. 

Доверься интуиции — испытанный критерий,                  
крушить не бойся замки из песка  
и заново выстраивать!
                                     Из приоткрытой двери   
прошелестело: "Бабушка, прости — спешу.  Пока!"

3.2. Приключения на Хеллоуин

Шестерёнки в часах будто ветер толкнул,
стрелки прыгали, как заведённые.
У меня на работе сегодня отгул, 
в планах - бальные танцы с партнёрами. 
От Versace – наряд! В диадеме - опал!
Механический конь бил копытами. 
И погода - что надо! - кружил листопад. 
Воздух словно духами пропитанный.
Суетливая Фея взмахнула платком:
- Отправляйся на бал без смущения.
Будь смелее, их местный король мне знаком, 
с ним когда-то была в отношениях.
Но не вздумай коньяк пить на Хеллоуин. 
Знаешь, сколько девиц пропадали так.
Во дворце есть ещё странный родственник - принц. 
Он маньяк, - молвят те, кто бывали там. 
Но в двенадцать, и, боже тебя упаси, 
ни секундою позже, отчаливай.
А то снова придётся платить за такси
и последствия будут печальные.

Танцевала со всеми подряд досхочу*:
полонез, краковяк, польку-бабочку. 
От усталости чуть не упала без чувств.
Принц следил за мной взглядом загадочным.
Опоздала всего-то на десять секунд: 
туфли нет, платье – кожа шагренева.
Вместо стильной кареты - на тыкве сижу,
но не сломлена я переменами.
Жаль, что не удалось в этот раз жениха
мне найти. Принц - не тот, о ком грезила. 
Дома выпью от стресса пять грамм коньяка,
кашу тыквенную съем - полезная.

*досхочу - до полного удовлетворения, вдоволь (укр.)
 

4.1. Вечер

В старой купальне ветер играет дверью,
Падают листья и засыпают крышу.
Кто говорил — воздастся тебе по вере?
Кто б говорил, но я ничего не слышал,
Просто смотрел — идет босиком под вечер,
Пёстрая шаль ложится змеей на камни.
Бабочки желтой пыльцой осыпают плечи,
Хрупкими крыльями кожу её ласкают.
Тяжесть волос, стекающих до коленей,
Тонкие пальцы и серебро браслетов…
Медленный вечер — сердце моей вселенной.
Желтые бабочки лёгкой шафранной лентой
Вьются по стенам и потолку купальни.
На черепице крыши листва медова.
А до рассвета — вечность.  Не расплескать бы
Ласковые мгновенья в твоих ладонях.

4.2. В поисках света
 
«Смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?»
                                               Евангелие от Луки 11;35

Бабочки летят на свет, 
Даже если в животе;
Даже если захотел
Отказаться от диет.

Свет в себе – не есть ли тьма?
Какова же тьма во вне?
Каково же на войне
Не сойти от тьмы с ума…

От сумы и до тюрьмы
Им недолог будет путь?
Им некролог не забудь –
Бабочкам горящей тьмы.

4.3. Мотыльки

Седые угли тлели и моргали,
тянулся к небу ласковый дымок,
картошка загорала на мангале,
салатный лист на дне ведра размок.

Казалось мне, ты был тогда в ударе —
открыл вино (но мне его нельзя)
и, словно проводник господней кары,
проткнул ножом живого карася.

—Ты знаешь, — лепетала, — наш ребёнок 
во мне порхает, будто мотылёк.
Осколок солнца вспыхнул обречённо,
но в тучах растворился и поблёк.

А ты прикрыл глаза и слушал, слушал, 
отмахиваясь зло от комарья,
о том, что жить втроём гораздо лучше,
что роды в середине декабря.

И что в гостиной мы устроим спальню,
а в спальне будет детская у нас:
там тихо и светло, цветут герани,
и бабушкин висит иконостас.

Что наша жизнь по-новому начнётся —
долой скандалы, к чёрту интернет.
— Ну ты же хочешь сына или дочку?
Ты отвернулся и ответил:
— Нет.

Пузатая луна катилась в бездну
проторенной дорогой вековой.
…Но разливался молоком небесным
оживший свет от пляски мотыльков.

4.4. Нежное

Ваше мнение - до лампочки. 
Настроение - весна. 
В голове порхают бабочки. 
Я сама их принесла.

Мужики такие странные:
Пять минут - и на кровать. 
Водят дружбу с тараканами, 
А на бабочек плевать.

Нужно: нежно, долго, вкрадчиво.
Только с тем войду в альков,
Кто, как я, разводит бабочек
И весёлых мотыльков.

Буду ласковою пленницей
От ступней и до ресниц,
А когда на мне он женится,
Всё изменится, но тсссс...
 

5.1. Крива права

Поймай в лесу тирамису,
уйди в ночной дожор,
кусни в осиннике осу
и приключись на жо...

За лесом в ёлку не ходи,
когда крива права —
один с дожором на один
ты справишься едва.

Ты знаешь, нет  — на вкус и цвет,
а да  — уже не та.
И шило спряталось в конверт,
а мыло смылось в таз.

Расслабь колени, уши, нос,
эмоций выкинь сыр,
задай ответ, задуй вопрос,
но не беси весы!

5.2. Путь Красной Шапочки

«Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой»?
Вот иду вечерком и тараню
Мухоморы в корзинке домой.

Время стрессов, страстей, инфернала —
Негде ангелу ногу приткнуть,
Но зато от волшебных грибочков
Ясно виден единственный путь!

Только зря ожидает добычи
Херувимчиков юная рать:
Сатана на газонокосилке
Урожай угрожает убрать.

Не сдадимся врагу, не дождётся!
Кушай-кушай мицелий, дружок,
Всё равно мы во Господе братья…
А ещё зацени мой Тикток.

5.3. Нерасчетливое

Неважно, что собрался в баню,
Неважно, что характер — ерш.
Жена сказала: "За грибами!" —
И ты, конечно же, пойдешь.

Без лишних слов, ненужных споров —
Ты безнадежен, ты привык —
Среди веселых мухоморов
Холодный сумрачный грибник.

И даже мухоморам видно,
Что дело вовсе не в грибах —
Непережитая обида
В твоих кривящихся губах.

На стареньком велосипеде
Ты сделал номер цирковой —
Жена сказала всем соседям,
Что муж не дружит с головой.

Она тебе не "половина",
Вы вместе, словно еж и чиж.
Она штурмует магазины,
А ты игрушки мастеришь.

Так вышло. В юности туманной
Была любовь, а не расчет:
И поженились буйный ангел
И нелюдимый добрый черт.
 

7.1. Музыка

В музыке спрятаны жизнь и тайна, шёпот времён, их далёкий свет.
…Он эту комнату снял случайно – так говорили спустя сто лет.
Всюду солома, на стенах – плесень, стулья обшиты дрянным сукном.
Эхо церквей, голубиных песен, илистый запах ползли в окно.
В каменных уличных коридорах – старый сквозняк подражал сычу.

В полночь, проснувшись, услышав шорох, наш постоялец зажёг свечу.
Что он увидел! За клавесином (Боже Всевышний, помилуй мя)
статная женщина в платье синем гордо сидела. И меркла тьма.
Господи, как же она играла – вихрем взвивался и таял звук,
в дух проникал – то колол, как жало, то разливался истомой вдруг.
Женщина встала (упали ноты):
– Осень и зиму дарю. Бери!
И растворилась. Кричал он:
– Кто ты?
Долго ходил от окна к двери.

Утром, забыв про покой, он ворох нотных бумаг перебрал. Потом
к морю пошёл, пил целебный воздух, плакал, себя осенял крестом.
Ночью не спал:
– Дорогая, где ты? Звуки летят, как стрекозий рой.  Дай мне весну!
– Я отдам и лето. Чувствуй меня! Говори со мной!
Скрипка дышала, шуршало платье. Губы ловили движенья губ.
Господи, благо Твоё – проклятье, если постичь его суть и глубь.
Можно коснуться Тебя, наверно, если себя отыскать в себе.

…Время разрушит потом таверну, радости сменятся циклом бед.
Всё переменится: смыслы, люди, темы молитв отойдут в века.
Музыка только бессменной будет. 
Будет бессмертной… наверняка.

7.2. Скрипач

Мелькали дни, желания и ноты,
И каждый промельк шансы обещал –
Создать шедевр.
Но по сердечной квоте
Недопустим был для него накал.

Живое чувство сотворить на скрипке,
Добиться идеала он не мог. 
Однажды в эйфории – странной, зыбкой –
Сыграл скрипач мелодию, как бог.

Порвал струну, но был феноменален, 
В один момент истратив бездну сил…
С последней нотой сник – синдром Стендаля –
И, обезумев, больше не творил.

Дни утекали в Лету монохромно,
Рассудок оглушало тишиной.
Скрипач хандрил, слабел, лечился бромом
И угасал от скуки затяжной.

В бреду он слышал звуки пианино, 
Играла прежде так искусно мать –
Казалось, призрак женщины в гостиной 
Творил мотив, что он хотел поймать…

8.1. Встреча в кафе

Здравствуй, Ваня!
Что там плещется в стакане?
Что-то крепкое, похожее на бурю.
Были мы когда-то, Ваня, рысаками
боевыми да игривыми до дури.
Помнишь, как мы вечно спорили о чем-то,
выбирали из безумий «или-или»?
Как делили на двоих одну девчонку,
ну а годы нас с девчонкой 
разделили…

Знаешь, Ваня, мы с тобой уже другие.
В этом мире ничему не удивиться.
Но не думай обручаться с ностальгией!
Эта жрица – ненадёжная девица.
Кружева сплетёт, туманами поманит,
заведёт тебя, как старую пластинку.
И обманет. 
Ты не связывайся Ваня,
с тем, с чем раньше непростительно простился.

Ты мозгами пробивал себе дорогу,
о великом сказки сказывая мне же.
А сегодня не сдурел – и слава Богу.
Век живи – помрёшь Иваном. 
Поумневшим.
Миром правят слишком плоские экраны.
У политики не очень сладкий запах.
Вера в рабстве у ораторов диванных,
трампов с байками и байденов на трапах…

Ну их, Ваня.
А пойдём с тобой, покурим.
Ветер бесится. Но дождик стал потише.
Буря плещется в стакане - 
дура-буря.
Ты не пей её.
В козлёнка превратишься.

8.2. Карамель

Вари, горшочек мой, вари тугую карамель.
Кругом сплошные январи, хотя давно апрель.
Опять противные дожди играют мимо нот,
Ничто не ёкает в груди, не плачет, не поёт.
Проснёшься — бежевая хмарь едва меняет цвет;
Аптека, улица, фонарь — им всем сто лет в обед,
Река беззвучна и быстра, и тучи небо трут,
И чайки хрюкают с утра на выцветшем ветру.
Ни в жизнь не выжать из сухих и надоевших сцен
Хоть каплю пафоса в стихи и сахару в абсент.
И смысл бессмысленно искать, когда часы бегут,
А чёрно-белая доска с обломками фигур
Линяет в серо-серый тон, под стать бесцветным дням,
И мысли снова не о том, не так, не те, не там.
Вокруг безликие дома, и стих очередной
Уходит с двух сторон в туман обшарпанной стеной,
И только свет из-под двери вот-вот пробьётся в щель.
Вари, горшочек мой, вари тугую карамель...

8.3. Реинкарнации

Как страшно было умирать впервые
И покидать тот мир, где все – живые,
И трёх котят, родившихся в ночи.
Когда костры горели – на Купалу,
Детей одних навеки оставляла.
Кто будет их растить, кормить, лечить?

Но девять жизней – мне подарок свыше! 
Жаль, не придётся жить под этой крышей,
И даже кошкой быть уже нельзя.
Но приняла судьбу без укоризны:
Я – медсестра теперь. Спасаю жизни.
Есть трое милых деток, муж, друзья.

Ни умысла лихого, ни коварства –
Однажды перепутала лекарства –
О,  Боже! Умерла малышка та...
И вот я в третьей жизни – львица в клетке,
А львёнка люди, бросив камень метко,
Убили, как бродячего кота.

В четвёртый раз – явилась миру  шавкой,
Но утопили, не успела гавкнуть.
А дальше – это номер пять и шесть:
Две жизни светлых, праведных и длинных:
Была монашкой, после – балериной,
Да, справедливость, безусловно, есть!

Седьмой рывок – и это мне не снится: 
Я возродилась  легкокрылой птицей,
Пускай вороной, но взмывала вверх. 
И прожила до старости вороньей.
Восьмая жизнь. Летела на огонь я...
У бабочки совсем недолог век.

И вот последний, видимо, экзамен:
В девятой жизни я владею снами,
Умею боль и страхи прогонять.
Провидицей зовут. Но может статься,
Однажды в череде реинкарнаций
Обычной кошкой в мир приду опять.
 

9.1. Бездомный ветер

Бездомный ветер шлялся по дворам.
Ругался из щелей оконных рам 
И за уши кусал людей прохожих.  
Наплакавшись, рвал куртки и пальто, 
Вздыхал разочарованно: не то! 
Из года в год всегда одно и то же.

От ветра закрывались стар и млад. 
Да кто же будет забияке рад? 
А он искал всего лишь день вчерашний; 
Весну и солнце, радость и полёт, 
Веселье дни и ночи напролёт
И страстный танец флюгера на башне. 

У юных ветров сила велика. 
Они тревожат в небе облака, 
Играют в грозы, штормы, ураганы, 
Ласкают и крушат, рычат, поют... 
Баюкают, покоя не дают, 
Непрошены, жестоки, долгожданны. 

К зиме они могучи и крепки. 
Отрощены и когти, и клыки, 
Их войско - бури, вьюги и метели. 
Но нет тепла холодною зимой! 
И если б выбор был у них иной, 
То прямиком к весне бы полетели.

9.2. Ночное

Все дни и ночи так давно похожи –
от пустоты до тихой нервной дрожи,
и пляшут буквы: "Здравствуй, мой хороший,
ну, как ты там? Ну, как ты там зимой?"
Прислушиваясь к хору неотложек,
я в форточку впускаю снежных мошек,
не знаю, есть ли Бог – но он поможет:
однажды ты прочтёшь моё письмо.

Трёхсотых много, нет свободных коек,
но мир вокруг обыденно-спокоен –
по новостям то доллар, то биткоин,
и ждём, что жизнь наладится вот-вот.
Ты снился мне – в саду цвели левкои,
мы целовались, радостно, легко, и…
И взрыв… И пепел… Пепел пахнет хвоей,
напоминая – скоро Новый год.

Мне до утра не вырваться из круга,
сирена за окном ревёт белугой,
ты далеко – аукай, не аукай –
не докричаться, не дозваться, не…
Не умолчать привычного: "Вот суки!"
Остывшим чаем поливаю юкку.
"Ну, как ты там?" – и вздрагивают руки.
Когда-нибудь и ты напишешь мне.

Полгода, как не крутится планета.
Полгода я упрямо жду ответов:
Ну, как ты?.. Нет... Хотя бы просто – где ты?
И молча спорю с Богом – ты живой.
Не каждый путь ему сегодня ведом.
Я верю – где-то там, за тьмой и светом,
летит ко мне, летит с попутным ветром:
"Всё хорошо... Люблю... Целую...
Твой."

9.3. Прошедшему

Жизнь пролетела как-то так: 
Ни явь — ни сон, ни свет — ни мрак,
Как будто и не жил…
Всё утонуло в суете,
Когда и мысли все — не те,
И ни огня, ни сил.

И всё, о чём порой мечтал,
Жизнь съела, словно ржа — металл.
Куда идти теперь?
И где найти себя опять? 
Уже не повернуться вспять —
Назад закрыта дверь.

Глядишь сквозь мутное окно,
В душе, как во дворе, темно,
И снега намело…
На подоконнике вода. 
И вновь болит на холода
Сгоревшее крыло…

9.4. Сашкин бог

У Сашки Хрусталёвой младший брат 
родился в прошлый вторник – папа рад,
а то всё девки – Сашка и Алина…
Дым коромыслом. На сковороде
шипит омлет. Уже который день 
отец с друзьями обмывает сына.

Алине шесть, она ещё мала –
её не просят резать им салат,
помыть посуду, «обналичить тару» …
А мать в роддоме, белая, как мел, –
мальчишка дышит через ивл,
ему три балла дали «по апгару» *.

«А ну-ка дочь, – орёт отец, – скорей!
Давай-ка нам картошку разогрей», –
и шлёпает её под смачный хохот.
А Сашка молча терпит, и слезой
стекает по щеке её позор,
убила бы… Но маму жалко с крохой.

Алина с Сашкой носят маме суп,
который варит старая Алсу,
и блинчики готовит с ежевикой…
Она живёт на первом этаже,
смеётся, мол, устала жить уже, 
но вот Аллах покуда не покликал.

Идут девчонки вечером домой,
по переулку, через недострой,
здесь хоть и страшно, но зато короче.
Пустая сумка в тоненьких руках:
«Скажи вот, Саш, а кто такой Аллах,
и почему Алсу к нему так хочет?»

«Отстань, а? – Сашка замедляет шаг,
чем ближе к дому, тем трудней дышать, 
не до сестры ей, и не до Аллаха…
Ей снова мыть на кухне липкий пол,
под смех терпеть отеческий шлепок
и в ванной до утра неслышно плакать.

Сгорает ночь – черна её зола.
Сгорает детство - всполохом – дотла:
мечта была бумажной – не крылатой...
Аллаху снова молится Алсу,
а Сашке снится юный Иисус –
он так похож на маленького брата.

* «по апгару» – разговорный вариант медицинского «по шкале Апгар».

9.5. Сгоревшее

Чьи-то чуткие строки рассыпаны
Серым пеплом по воздуху дымному.
Где-то вороны каркают сиплые,
Предвещая безвременье зимнее.

Ничего не досталось из прошлого,
Всё сгорело: лишь чёрные остовы
Да стекла потускневшее крошево
Ранят память осколками острыми.

Не осталось от лета весёлого
Даже тропки к затерянной станции…
А казалось, ни горько, ни солоно
В нашей жизни не будет – не станется.

Так не кайся сегодня, пожалуйста,
В том, что сказке не выстроить терема…
Мир наш зыбок, суров и безжалостен —
Не вернуть, что бездарно потеряно…

Там, где ветры шептались меж кронами –
Только стоны бездомного лешего…
И судьба исчезает, сожжённая,
Осыпаясь словами истлевшими…
 

10.1. СКАЗКИ ПАЛАТЫ №9

Не по росту, не по ГОСТу, 
Очень просто, без затей 
Курочка снесла яичко 
На две тысячи гостей. 
На две тысячи гостей – 
Для вечерних новостей.

Для диеты, для омлета, 
Для безе, на вермишель. 
По размеру будет это 
Хоть на выставку в Брюссель. 
Хоть на выставку в Брюссель – 
У кого какая цель.

У яйца большая сила, 
Скорлупа – помилуй Бог! 
Баба била, голосила – 
Кто бы женщине помог! 
Кто бы женщине помог – 
Заходи через порог!

Расскажи-ка, птица-квочка, 
Не утаивай со зла, 
Где же будет эта точка 
Напряжения узла? 
(Напряжение узла 
Есть у сплава и стекла.)

…Плачет дед, и плачет баба, 
Вот тебе и вермишель!
Плачут дяди из генштаба: 
Не отправили в Брюссель. 
Плачет главный генерал, 
Что карьеру проиграл.

Журналисты поскорее 
Доснимайте до конца, 
Как над нами гордо реет
То, что вышло из яйца! 
Вырастает тень крыла 
От Орли и до Орла.

11.1. Фамильный камень

Верно вывернул этот булыжник
Работящего прадеда плуг.
В лихославльских – подзолисто-рыжих –
Почвах много таких каменюг,
Но вот к этому камню нагнуться
Был у пахаря свой интерес:
Дома киснет в бадейке капуста –
Нужен бабке увесистый пресс...

Красноватый гранитный обломок,
С виду прост, не велик и не мал –
Муж вручил мне, промолвив негромко:
"Им капусту отец прижимал..."
То прессуя квашёнку в посуде,
То в кладовку ложась на ночлег,
С нами следует камень повсюду,
Коротая свой каменный век.

Ветер времени всё разметает:
Человеков, деревья, дома.
Камень веские мысли катает,
Полагая, что он талисман,
Залощённый родными руками,
Окружённый родными людьми...

Боже, будешь разбрасывать камни –
Этот к сердцу сначала прижми!

12.1. Инженер

Псов и волков полнолуние сна лишает…
Я инженер. Из корзины на крепких тросах
Я управляю сияющим лунным шаром
И через край из ведра высыпаю звезды.

Падают на колыбели, дома, деревья
Искры волшебные пляшущей позолотой.
Люди смеются. Я знаю, у них поверье:
Если упала звезда – пожелай чего-то.

Все непременно исполнится, это точно.
Каждому будет своя небольшая радость.
Вот ведь наивные. Этой красивой ночью
Так уж сложилось, что я не для них стараюсь.

Все изменилось, когда я тебя увидел.
Берег пустынный полночные волны гложут.
Чудо морское, прекрасная нереида…
Ты напеваешь, и я напеваю тоже.

Сушишь чешуйчатый хвост, примостясь на камне,
Повелевая отхлынуть стихии зыбкой,
Думаешь что-то свое… И вода, стекая,
Стынет стеклом, отражая твою улыбку.

Смотришься в зеркало, гребнем ласкаешь локон
И украшаешь творениями жемчужниц…
«Все, что захочешь, исполню», - шепчу негромко.
Только тебе ничего от меня не нужно.

Свет пропадает под гладью солено-горькой,
Тонет и гаснет… И сердце частит тревожно:
Скоро закончатся звезды в моем ведерке,
И ни одна осчастливить тебя не сможет.

Море полощет прозрачные одеяла…
Шар опускается ниже – прощайте, звезды!
Грустно вас видеть подобными листьям палым…
Только смотрю, не пропали они без пользы:

Стали подвижны, гуляют по донным травам
И поедают каких-то смешных созданий…
Вместе с последней звездой я письмо отправлю
И наконец-то назначу тебе свиданье.

12.2. Небесный фонарщик

На фиалковом бархатном пледе –
белоснежные светлячки,
и луна, побеждая бесцветье,
не спеша протирает очки.

Скоро полночь. Из млечного сада
расплескается звёздный нектар.
И луна из невзрачной громады
превратится в сверкающий шар.

И своим превращеньем блестящим
светлячков ненароком спугнёт.
Поскорее, небесный фонарщик!
обуздай хаотичный полёт.

Легкокрылых смешных потеряшек
отдели от незнаемых бед,
и ещё бархатистей и краше
заиграет фиалковый плед.

Пусть никем не открытая тайна
прозвучит из невидимых нот.
А на детской ладошке случайной –
светлячок! снег идёт.

Снег идёт...

12.3. Песенка для крокодила Гены

Неважно, что на твоих сапогах - звёздная пыль или слезы первого снега.
Неважно, что на твоём рукаве - группа крови или реальная кровь.
Однажды все беды останутся только причиной для детского смеха,
И запылают в костре, словно охапки давно наломанных дров.

И неважно кто ты будешь при этом - портниха, дворник, или чувак с автоматом.
Если деревья в предзимних потемках замерли, не дыша.
Если редкие звёзды тихо легли на плечи тлеющего заката -
Значит, пока летит над всем этим джазом волшебный воздушный шар.

...Он летит, куда дует ветер,
расстилая новую зиму.
Маг достаёт из цилиндра 
Слона и ещё кита.
Белые кролики в небо
Прыгают из корзины.
Им не страшны ни люди,
Ни жуткая высота...

Так смейся же, облачный тёплый пар выдыхая сорванным горлом
В этот свет, отстиранный, отшлифованный временем дочиста, добела,
И увидишь, как пролетает по небу волшебник в цилиндре чёрном.
В голубом и совершенно нездешнем бпла.
 

13.1. Палата Number nine

            ...It's so much like being naked...
                                             The Beatles

Бог не играет в шахматы или го –
каждая маска придумана, а не выдана.
У королей – вечные приступы, у пешек с конями – гон,
но оставшихся вне игры не лишают выбора.

Возьмëм орла – по клеткам полëт невысок,
но сразу меняется отношение.
Жираф не умеет голову прятать в песок,
хотя на порядок страуса длинношеее,
к тому ж – не хищник, и доходит до него тяжело,
но он спокоен и не ищет лучшего.
Поверх того, что выше страусиных голов,
глядит, не смущаясь, по-философски задумчиво.

Я не святой, не воин, не пешка и не аскет,
вру чуть не в каждой ноте и бите, но
хочется мне по расчерченной правилами доске
жирафом вышагивать – оскорбительно
для страусов, выживших из ума,
не понимающих, что жизнь обманчива
и трудно тонкие шейки не обломать,
если кто-то доску переворачивает.

А жираф изысканно заголосит,
не разделяя надежд и страхов их,
он расправит крылья и ухнет в синь
черепахе с китами шептать о грехах своих.

И закружат все упавшие светлячками в ночи,
будут медленно разлетаться маски снятые...
Черепаха вздохнëт: человек – это уже не звучит,
если не вспоминать одного, да и то – распятого.
 

15.1. Безвременье

Вишнёвый сад. Резвятся топоры. 
Щепа летит. Клубится дым костров. 
Наш новый мир уже идёт в отрыв,
Всё старое к чертям перемолов.

Вперёд, вперёд! Рванули со всех ног,
Ушедшее по сумкам разложив...
Безвременье. Издохший рыбий бог 
Ещё не сдался, думает, что жив,

Что сделал шаг из силурийских вод, 
За ним всех тварей стаи и стада. 
Из прошлого очередной исход —
От смерти в золотое никогда...

Вставай, пойдём. Кому сейчас легко?
Гарь за спиной. Не ной, пора идти. 
Тумана разливное молоко 
Глотают синебрюхие киты...

Итог один: за золотом — рваньё,
За жизнью — смерть. Хоть по лбу бей, хоть в лоб!
Воскресший бог опять толпу ведёт 
По дну незаживающих болот.

15.2. Концепт

Индифферентность льётся через край,
когда сосуд наполнен чем попало,
но если есть возможность, выбирай,
пока она с желанием совпала. 
И жгучую красотку, и скандал,
и пылкую влюблённость, что настанет,
но не тревожься, если опоздал,
возможно, ты не сядешь на “Титаник”.
Ты сердоболен и благочестив,
и грезишь, будто всех иных священней,
но, душу облачив в контрацептив,
страшишься обнажённых ощущений.
И никому так часто, как себе,
не врёшь душещипательно и вёртко,
запаковав прожорливой судьбе
себя в благопристойную обёртку.
Сглотнёт наживку хищная судьба,
ершистая, задиристая дама,
и забушует, всех заколебав,
в кого не плюнь от Чили до Сиама .
А ты держись, хватай её за хвост,
садись верхом, потворствуй благодати.
Но не ропщи, концепт довольно прост:
ты в планах Бога штатный испытатель.

15.3. Язь

За ливнем вслед доплыл до бара вброд –
взял пару пива, про себя отметив
культурный код, маркетинговый ход:
на кружках принт газет за тридцать третий.
А на доске – посконно русский язь,
принявший апокалипсис как фатум,
он пялится в готическую вязь,
не понимая, что такое Zeitung.

Таращит глаз, до рëбер потрясëн –
не нашим пивом, языком не нашим.
В окно надменно на меня с язëм
глядят потомки вавилонских башен:
им рыба второсортна с высоты,
а ценится за то, что не болтлива.

Забудь, что был когда-то золотым
и не спешил на берег моря пива,
но кто-то вырвал грешный твой язык,
и жизнь пошла беззвучно сикось-накось.
Утешься тем, что мы с тобой язи
по немоте.
Кому-то – просто закусь.
 

16.1. Парящие

Кашалоты спят исключительно стоя.
Замирают стаями в одночасье.
Выключают пять чувств, оставляя шестое — 
ощущение счастья.
Всё течёт и струится в подводном пространстве,
ламинарию море приливом качает,
кашалоты, измаявшись в длительных странствиях,
отдыхают. 
И во сне, улыбаясь зубастыми мордами,
представляют себя не морскими гигантами,
а парящими нимфами — лёгкими, гордыми,
на пуантах.
Плавники в port de bra опускают изящно —
через толщу воды звук оркестра нестроен —
кашалоты в своём ощущении счастья
дремлют стоя.
Лунный свет озаряет бока их покатые.
Крабы пучат глаза из глубин на диковину.
Океан дышит тайнами и сонатами
от маэстро Бетховена.
 

16.2. Фонари

Дождь стучится в двери, стучится в окна. 
Фонари у дома привычно мокнут, 
о другой работе мечтая, но
с местным ЖЭКом вечный контракт подписан. 
Серый день сбегает проворным лисом, 
у него по плану поход в кино. 
Фонарям не трудно не спать ночами, 
и они поют баю-бай, качая
облетевших листьев кудлатый рой. 
Засыпают листья, а утром дворник
их сметёт в тележку метлой проворно. 
День вернётся сумрачный и сырой. 
Фонари погаснут, вполглаза глядя, 
как мальчишка спину собачью гладит, 
а девчонка сыплет на землю корм, 
семенит старушка, а рядом едет
карапуз в коляске. Семью медведей
кто-то в небе лепит из облаков. 
Не придумать новых сюжетных линий. 
По прогнозу завтра плюс восемь, ливни. 
Заблудился, видимо, первый снег. 
Фонари стареют, брюзжат и спорят,
например, о том, что такое море, 
и откуда время берёт разбег.
 

17.1 Капитан-капитан

Капитан, капитан, воздух в таверне спёртый,
всё покрыто кругом патиной или тиной.
Капитан, капитан, хватит цедить свой портер,
там, у пирса, давно ждёт твоя бригантина.
Капитан, капитан, без выходных, без будней
старый флюгер скрипит, вертится снова бодро.
Капитан, капитан, ветер теперь попутный,
экипаж на борту, время уйти из порта.
Капитан, капитан, золота нет ни грана,
у тебя в кошельке нет ни одной монеты.
Капитан, капитан, нужно подняться рано
и прокладывать курс в разные страны света.
Капитан, капитан, на горизонте остров,
замок на берегу, реют на башнях флаги,
но размок твой корабль, мнётся бумажный остов 
и раскис такелаж, сделанный из бумаги.
Капитан, капитан, течь не заделать в трюмах,
растворились борта, палуба стала зыбкой.
Капитан, капитан, море – не для угрюмых,
Свой последний рассвет лучше встречать улыбкой.

17.2. О водоплавающих

Почему так грустно, так больно мне
наблюдать, как стынет закат на дне
и плакучий ветер трепещет в ивах?
Да и мой двойник, шебутной тростник,
отчего-то вдруг на ветру поник –
что таится в мыслях его пугливых?

Я в конторе книжной служу червём –
постранично в вечный покой плывём, –
о такой судьбе сокрушаться мне ли?
Только время нагло ворует свет
и – секрет! – нисходит потом на нет,
запахнувшись в полы полишинели.

Загадаешь жить, а в ответ – ку-ку,
что дано Юпитеру, то быку
не судьба – разденут да облапошат.
На волнах кораблик то вверх, то вниз,
я и сам – загадка (вся жизнь – «Улисс»),
человек в коричневом макинтоше.

Улетают птицы, остались две
прописные мысли в пустой главе –
доскрипи, перо, дотерпи, бумага.
Доползём, дотянем и мы домой,
раз ещё резвится кораблик мой
на коленях Господа доживаго.

А под килем рыба, хлеща хвостом,
на арго немом говорит о том,
что уставший Rex зачастую Solus.
Я плыву туда, не скажу куда.
Я один. Вокруг тишина. Звезда
равнодушно смотрит с ковша на полюс.
 

17.3. Я плыву на войну

Обо мне не напишут жующие новости паблики.
Журналисты уснут. Не такой уж большой человек.
Самодельная лодка упрямо зовётся корабликом.
Может, в ней предусмотрен какой-то торпедный отсек?

Застегну на манжетах рубашки я новые запонки 
И надвину на лоб поплотнее привычный картуз.
До свидания, ждите письма, ненаглядные лапоньки!
Мой кораблик — корабль.  Не какой-нибудь там сухогруз.

Говорят, моряки не плывут, а идут от рождения.
Эрудицией в этом вопросе, увы, не блесну.
Буду я капитаном не дальнего в море хождения — 
Просто плаванья. Точка. Тире. Я плыву на войну.

Мой корабль разлинован командой по школьно-тетрадному,
Чтобы в рифму вгонять иллюзорный расклад бытия.
Дам приказ: заменить все морские сраженья парадами.
Но в команде, как вы догадались, один только я.

Из уютной, простой и наивно-приветливой гавани,
Из заката — в рассвет, в непонятность грядущего дня...
Я плыву на войну капитаном далёкого плаванья.
Впрочем, можно не плыть, если это плывёт на меня.
 

18.1. Запретный плод

«Ах, Ева, успокойся, дорогая!
Зачем нам приключения, малыш?
В соблазне вижу злейшего врага я,
Запомни: меньше знаешь — крепче спишь!

А наше место здесь — я твёрдо знаю,
За горизонтом — призрачный мираж,
Неужто все дары земного рая
Ты за мечту бесплодную отдашь?»

Но к Еве, все запреты попирая,
Коварный, скользкий приближался змей
И, увлекая за пределы рая,
Шипел: «Нельзя, а ты назло — посмей!»

Вонзилось в мозг отравленное жало,
Отняв навеки радость и покой…
И Ева кары злой не избежала,
За ней Адам, а после — род людской.

Среди бескрайней высохшей пустыни
Стоял обеспокоенный Адам
И, вглядываясь в сумерки густые,
Печально повторял: «Шерше ля фам»…

18.2. Садовое

Сад облетел и стал иным:
ни птиц, ни трепета, ни яблок.
И послевкусие вины
так восхитительно и явно –
как будто оборвали цепь,
и вырвались живьём из плена.
Слезинки сохнут на лице,
и кружит голову отмена
пособий, льгот, бездельных дней
в саду стерильно-благодатном.
Не жизнь, неволя. Стыли в ней
и звались Евой и Адамом.
Но всё прошло, всё позади.
Теперь – плодиться без печали.

Десяток яблонь посади,
чтоб деток яблоки встречали.

*
Гадали-гадали – гадалки так и не дали.
Теперь обживают казённый работный дом.
Рано стреляться, но поздно просить медали.
Не выживем после – подышим хотя бы до.

На Садовом – ад, над Бульварным висит комета.
Былые заслуги уже не идут в зачёт.
Жрецы уверяют, что казнь по грехам, но это
ещё не горит, да и рано судить ещё.

Мы беспокойны, сиры, жестоки, нищи.
Рак на горе свистит, но свинья за стол.
Проспали пожар, проснулись на пепелище.
Тридцать серебряных! – Шутишь? Продам за сто.

А книги – сожжём. Собирайте, сгребайте в кучи.
Читали, читали… Один только вред и срам.
История нас никогда ничему не учит.
Мамы да рамы – теперь вот без мам, без рам…

Файлы с надёжными данными из Госстата
Ангел запостил, и меч над землёй вознёс.
Сад замерзает, комета как змей хвостата,
Ева торгует яблоками вразнос.

*
Про плаксу Оксану и вещи коня Олега
курганы Таганки поведать не захотят.
Мамонты вскроют столичного человека,
из черепа сделают поилку для мамонтят.

Луна нерешительно мнётся в сенях потёмок.
Местность черна. Разве был тут когда-то сад?
Смотрит в раскоп испуганный мамонтёнок:
– Мама, не надо, 
не трожь их...
Пускай лежат.

19.1. Конфуз

Трудно каждый понедельник просыпается столица.
Мир — замедленная съёмка, мы — сомнамбулы... почти.
Люди давятся в маршрутках, и тоска на сонных лицах 
Не даёт им даже шанса встретить счастье на пути.

Вход в подземку. Эскалатор. На платформах адски тесно. 
Толпы рвутся на работу, словно там без них — никак.
И девятый вал вагонный по горячим венам-рельсам
Их несёт по-океански прямиком в тоннельный мрак...

Поезд прибыл. Двери настежь. Накрывает нас цунами. 
Ощущаю чьи-то руки (или ноги?) на плечах.
Рядом парень кучерявый. Вдох и выдох между нами.
Сзади страшно напирают — так, что впору закричать!

Он задорно подмигнул мне:
— С добрым утром. 
— С добрым утром.
— День сегодня расчудесный!
— Правда. Солнце — выше крыш.
— Открывай скорее глазки.
— Да они уже, как будто...
— Поскорее просыпайся. Я люблю тебя, малыш.

Вдруг ко мне он наклонился: «Вы выходите на «Курской»?»
Онемев, я поспешила пропустить его скорей.
Тронув кнопку гарнитуры, парень мило улыбнулся
И, подхваченный толпою, вмиг уплыл в проём дверей..

19.2. Полулуние

боимся смысла междустрочий
и не желаем перемен
луна на пуповине ночи
висит, как маятник во тьме:
качнётся влево — гонит беса,
а вправо — притупляет страх,
но «я тебе не верю» лепса
навязчиво стучит в висках

следов боимся от пощёчин
(не)преднамеренных измен
луна на пуповине ночи
висит, как лампочка в тюрьме
моей хрущёвки захудалой,
уютной сталинки твоей,
и цвет луны такой же алый,
как вбитых в Господа гвоздей

однажды оторвём ладони
от скованных испугом лиц,
чтоб каждой клеткой обнажённой
затрепетать под песни птиц …

но!

покуда сердцевину точит
червяк сомнений и обид
луна на пуповине ночи,
к строфе привязанная прочно,
висит