Сад облетел и стал иным:
ни птиц, ни трепета, ни яблок.
И послевкусие вины
так восхитительно и явно –
как будто оборвали цепь,
и вырвались живьём из плена.
Слезинки сохнут на лице,
и кружит голову отмена
пособий, льгот, бездельных дней
в саду стерильно-благодатном.
Не жизнь, неволя. Стыли в ней
и звались Евой и Адамом.
Но всё прошло, всё позади.
Теперь – плодиться без печали.
Десяток яблонь посади,
чтоб деток яблоки встречали.
*
Гадали-гадали – гадалки так и не дали.
Теперь обживают казённый работный дом.
Рано стреляться, но поздно просить медали.
Не выживем после – подышим хотя бы до.
На Садовом – ад, над Бульварным висит комета.
Былые заслуги уже не идут в зачёт.
Жрецы уверяют, что казнь по грехам, но это
ещё не горит, да и рано судить ещё.
Мы беспокойны, сиры, жестоки, нищи.
Рак на горе свистит, но свинья за стол.
Проспали пожар, проснулись на пепелище.
Тридцать серебряных! – Шутишь? Продам за сто.
А книги – сожжём. Собирайте, сгребайте в кучи.
Читали, читали… Один только вред и срам.
История нас никогда ничему не учит.
Мамы да рамы – теперь вот без мам, без рам…
Файлы с надёжными данными из Госстата
Ангел запостил, и меч над землёй вознёс.
Сад замерзает, комета как змей хвостата,
Ева торгует яблоками вразнос.
*
Про плаксу Оксану и вещи коня Олега
курганы Таганки поведать не захотят.
Мамонты вскроют столичного человека,
из черепа сделают поилку для мамонтят.
Луна нерешительно мнётся в сенях потёмок.
Местность черна. Разве был тут когда-то сад?
Смотрит в раскоп испуганный мамонтёнок:
– Мама, не надо,
не трожь их...
Пускай лежат.