Опять пишу в твоих чистовиках,
что жизнь моя спокойна и легка,
и что давно журавль в моих руках
сидит послушно.
Что дождь идёт и я иду с дождём -
туда, где вечер никого не ждёт.
И телефонный провод повреждён
драчливой клушей,
что по весне нам вывела цыплят.
Уже взошла пшеница на полях.
И даже, знаешь, больше не болят
колени к ночи.
Ты не звонишь, я знаю отчего.
Ругаю клушу - что за существо!
Ращу цыплят и жду, что ты вот-вот
вернёшься. Впрочем
я не грущу, я шарф тебе вяжу.
Промчится лето - суетливый жук.
Качнет ноябрь, унылый соплежуй,
тоски качели.
Но с ним и ты придёшь, наденешь шарф,
и мы пойдём, подстраивая шаг,
чтоб чуть замедлить наш безумный шар,
чтоб мы успели
сказать друг другу важные слова:
мол, жизнь мольбертна - можно рисовать
всё, что понятно всем как дважды два
и неделимо…
Вот только здесь, в моих черновиках,
совсем другое. И дрожит рука.
Я так устала верить мотылькам,
летящим в зиму...