Ни о чём-13

Михаилу Рутману.
Спасибо, что вдохновил.

Нулевые годы нынешнего века.
Сижу на работе, никого не трогаю, не шалю, виртуальный примус починяю (реальные не во всяком антикварном магазине отыщешь).
Раздаётся телефонный звонок от дочери, которая без «привет, папуля» или другого подобного вступления, трагично-замогильным тоном сообщает: «Мне нужно с тобой серьёзно поговорить».
Услышать подобное от девятиклассницы я боялся уже год, минимум.
– Говори,– мой голос не дрогнул, но это чисто на морально-волевых, как говориться.
– Одноклассница принесла крысика, я его взяла домой…

Как любят писать романисты, «повисла напряжённая тишина».
Сказать, что камень упал с моей души, значит, приуменьшить упавшее на несколько порядков.
– Тут как мама решит.
– Спасибо, папуля!

Лирическое отступление, которые любят романисты.

С крысами у меня на тот момент не сложилось.
Едва-едва отчалив в автономное от родителей плавание, я, а затем и моя жена, считали крыс отвратительными созданиями, достойными не истребления даже, а геноцида.
Жители первых этажей бывших питерских доходных домов согласятся со мной на сто процентов.

Лирическое отступление номер два.

Давным-давно, ещё в школьном возрасте, моя будущая жена принесла домой хомяка – у кого-то из одноклассников жила хомячья супружеская пара, чьё потомство нужно было постоянно пристраивать в добрые руки.
Будучи уверенной, что милота и пушистость растопит душу отца, будущая жена, подойдя со спины, запустила хому ему за воротник.
Реакцию на это сурового уральского мужика каждый может спрогнозировать сам.
«Я потом долго не могла простить папе, что он запретил брать хомяка»,– заканчивала жена очередной пересказ этой истории. 

– Тут как мама решит,– прервал я затянувшуюся паузу.
– Спасибо, папуля!
Я, собственно, в положительном решении мамы не сомневался, но…

Серый (серебристый, как с обидой уточнила доча) мелкозаврик с хвостом, раза в два длиннее его самого и непропорционального размера «достоинством», не оставлявшим сомнений в его гендерной принадлежности...
– Как назвали? 
– Сильвер.

Зверь, а крысик проявил себя именно зверем, был ласковым умницей-экстравертом.
Он любил, ничуть не смущаясь «болтанки», задрыхнуть в широком рукаве жониного халата в тот момент, когда она закрашивала «японские кроссворды».
Он любил выпить со мной из крышечки бутылки пару капель пива, заесть снетком, а потом забраться на спинку кресла и, заснув, не удержаться, скатиться по спинке кубарем и тут же вскарапкаться вновь, на спинку кресла.

У Сильвера был  свой, всегда открытый  дом-клетка со всем необходимым для счастливой крысиной жизни, но крысик заходил туда по своему расписанию, в остальное время проживая на «свободном выпасе». 
Одновременно в моей семье проживал норвежский лесной кот. 
Восьмикилограммовый отец нескольких сотен котят, умевший «строить» и посторонних котов, и собак, и не входивших в семью людей, с огромным вниманием отнёсся к новому соседу.
Ему сразу объяснили, что Сильвер – не еда, но… но серый зверь и его длинный хвост….

Предсказуемо, терпение Кота не выдержало.
И Кеша, безо всякой плотоядной мысли, запрыгнул на кресло, где вокруг своей клетки прогуливался крысик.
Матёрый кот, словно мальчишка, повёлся на серый кожаный «шнурок».
И тут Сильвер дал недвусмысленно понять, что этот визит крайне нежелателен.
Сцена с убегающим котом, преследуемым крысиком, была эпической.
– Ну, ты дурак,– читалось во взгляде Кеши, соскочившего с кресла, но не спускающего глаз с Сильвера,– я же только познакомиться…
– Ну, кто ещё хочет моего тела?!– метался крысик по краю кресла.
С тех пор Кеша, встретив в длинном коридоре Сильвера, демонстративно отворачивался, мол, ни ты, ни твой хвост мне даром не сдались…

Крысики живут не долго.
Сильвер ушёл по радуге в три с половиной года.