БЕСПРЕДЕЛ-9. 2-й тур. Голосование

1.1.  *** (Кали, а может, Калли…)

Кали, а может, Калли –
Индия или Рим?
Если стоишь в начале –
выбор необходим.

Ангела смерти бросить,
пусть запоёт Орфей!
– Сын, на земле колоссы
есть ли среди людей?

– О, Каллиопа, гневу
кланяется Ахилл.
Отзвук стрелы напевом
станет в сплетенье жил.

Семьдесят два троянца
выплыли на щитах.
Слава? А может статься –
вечная нищета.

Музыки погребальной
пепельно-сизый цвет...
Калли–, а может, Кали?
Выбора, в общем, нет.

1.2. Опа

Однажды утром Дима дворник 
в обычный неуютный вторник
сгребал осеннюю листву.
Под увядание природы 
он размышлял о том, что годы
летят стремглав под хвост коту.

А в чём тогда предназначенье?
Бродить с метлой унылой тенью?
Работа, дом... ну, как у всех...
И тут пред ним возникла (опа!)
сама богиня Каллиопа
в своей эпической красе!

Возможно, глюк — возможно, правда.
От удивления на грабли
Димон шагнул, и свет померк...
И в этот миг явился миру,
уже не с граблями, а с лирой,
почти законченный поэт!

И полетели, словно листья,
стихи, и даже финалистом 
он был на конкурсах не раз.
Читал и я его, не скрою,
ронял слезу ночной порою
и восхищался — ай да ас!

О чём же этот странный опус?
Нет, не про музу Каллиопу
и не про дворника с метлой.
Про то, что дни скрывают шансы,
где может многое решаться,
но выбор только за тобой.
(А может смысл и другой...)

1.3. Последний читатель

Плачь, Каллиопа, ругай систему: эпос давно забыт,
Тексты длиннее, чем подпись к мему, ныне зовут "лонгрид".
Всё, что пугающе многострочно, — выбросят, не открыв.
Лишь "порошки" удобряют почву этих бесплодных нив.

Плачь, Каллиопа: к твоим богатствам мир безнадёжно слеп.
Музочки комиксов и подкастов смотрят ехидно вслед,
Но и они с пьедесталов сняты: нынешний век жесток —
Гиперактивные музенята тащат контент в Тикток.

Просто такие сейчас герои: слава на пять минут.
Их биографии вскользь откроют, глянут-прочтут-сомнут;
Каждый, дождавшийся этой чести, думает, что велик...
Плачь, Каллиопа, поплачем вместе: я, как и ты, реликт.

2.1. Всполохи

Неказистый быт делили поровну
Сад заросший, бабушка и дом.
Из других жильцов – фонарь да вороны
В чутком окружении ворон.

Пахло по-весеннему заманчиво
Яблоневым духом и дождём,
Дом тревожно ставнями покачивал
И кряхтел, что ночь не переждёт.

Бабушка, прислушиваясь к шорохам,
В заоконный вглядываясь свет,
Расшивала золотисто-охровым
Из обрезков скроенный кисет.

В задремавшем небе что-то охнуло,
Капли света брызнули в глаза,
Показалось, огненное облако
Кто-то рядом с домом привязал.

Вышла за порог взглянуть на всполохи,
Да не видно, хоть и не слепа.
А трава легла послушно под ноги,
Хоть по ней никто и не ступал.

…Не забыл бы дом, дорогу вспомнил бы,
Как оставлю внука одного?..

И она бредёт упрямо по небу,
Рассыпая звёзды для него.

2.2. Казус с Эвтерпой

Когда моя единственная нерпа
Сбежала из аквариума в пруд,
Воззвал я: «Приходи ко мне, Эвтерпа!
Ведь без тебя беднягу не спасут!»

Она пришла, и мы слились в экстазе,
И лирика, заполнив белый свет,
Оставила меня в гомеостазе
Красивейшей из солнечных планет.

Мелодия волнами набегала
На берег пресноводного пруда,
И фонари горели вполнакала —
А нерпа не вернулась никогда.

Мы распрощались навсегда с Эвтерпой.
Живу себе спокоен, тих и нем.
Хожу на пруд и вспоминаю нерпу.
А лирика? — да хрен бы с ней совсем.

2.3. Конкурс

Столичный конкурс пианистов
Всегда рождает интерес.
Играли медленно и быстро, 
Со страстью внутренней и без.

Упругость скерцо, ларго вялость.
Такт - отстранённость, такт - тепло...
Нет, никому не удавалось
Рояль поставить на крыло.

Трёхлапый, строгий, 
Авансцену
Познавший всю, за метром метр,
Он помнит гениев.
И цену
Себе он  знает. 
Он здесь  - мэтр.

А тут девчушка, лет шестнадцать,
Садится.
Влёт, на кураже,
Играет так, что можно сдаться
Её волшебному туше.

Рояль противится и терпит,
Но, растеряв суровый вид,
Сдаётся.
Волею Эвтерпы
Взлетает, 
Царственно парит.

Одним крылом протяжно  машет.
Он невесом и ждёт чудес.
Ах, это пьяно до мурашек!
И это форте - до небес!

Мир не качнуло от оваций, 
Но видел весь концертный зал:
Рояль девчушке златовласой
Смущаясь, пальцы целовал.
___________.            _______

Она не выступит  в финале -
По сумме мнений  не прошла:
Не там акцент, не те педали
Не тот настрой...  бла-бла, бла-бла.

Понятно, дело не в акценте -
Москвой расписан пьедестал.

На заключительном концерте
Рояль над залом не летал.

2.4. Кукурузник

В посёлке нашем есть аэродром,
и кукурузник вечно кур пугает –
мой дед его ругает матерком.
Мы с ним вдвоём который год живём.
У нас изба, колодец и сараи.

Безлюдно поле, полупуст вокзал,
вагончик без колёс и надпись — касса.
Я помню, раньше дед гостей встречал.
— Беги сама, — сегодня он сказал
каким-то непривычно сиплым басом.

А сам, купив на точке самогон, – 
мы ссориться по случаю не стали –
завёл свой разговор, как патефон,
припомнив спьяну множество имён…
— Уедешь, как другие уезжали.

Да не уеду — деду повезло —
не побегу опять галопом в поле,
увидев самолётное крыло,
что режет, словно битое стекло,
большого неба синий треугольник.

Я тоже здесь нашла себе приют,
как бесколёсный маленький вагончик, 
и даже полюбила жизнь свою.
Заслышав гул, спокойная стою,
лишь холодок проник под позвоночник.

Ты сходишь с трапа, бледная как мел,
красивая, как статуя у храма,
и говоришь— ты выросла совсем…
А я вдыхаю — ангел прилетел,
и выдыхаю — мама.

2.5. К тебе

Я иду к тебе, и со мной идут 
кособокий дом, пёс - упрямый ждун, 
и тобой посаженный тонкий дуб 
догоняет споро. 
Не гоню обратно ни дом, ни пса, 
обнимаю дуб и не шлю в леса.
Вот такие сказки и чудеса - 
не поверить впору. 
У меня с собой дождевик и нож, 
сухари и карта. На карте - ложь, 
что тебя здесь нет, ты нигде не ждёшь, 
что ушёл куда-то. 
Хорошо, что пёс не читает карт. 
Хорошо, что дом не читает карт. 
Хорошо, что дуб не читает карт. 
И не верят картам. 
По дороге мы будем говорить: 
прилетят зимой снова снегири, 
соловьи весной с ночи до зари
станут петь, как раньше. 
А ещё о том, что к тебе дойду, 
и со мной дойдут пёс - упрямый ждун, 
кособокий дом и подросший дуб, 
и рассвет вчерашний. 
А когда дойду, ты прошепчешь: «Да, 
я тебя так долго, так трудно ждал, 
думал, что не свидимся никогда.»
Я скажу: «Ну, что ты?
Мы теперь с тобой, ты не одинок...»

... дом скрипит крыльцом, пёс сидит у ног, 
рядом дуб притих. Лавка, стол, венок. 
И лицо - на фото.

2.6. Лирическое

Знаешь, грусть приходит вечерами,
Если дождик сыплет за окном.
В камельке потрескивает пламя,
Согревая мой холодный дом.

За столом, где зябнет томик Фета
В лужице из кофе и вина,
Привалившись к стенке, спит Эвтерпа,
Как всегда, несчастна и пьяна.

Что поделать, если небо плачет?
Если ветви клёнов дышат тьмой?
Нынче музе нет ни в чём удачи
И до колик тошно быть одной.

Вот и бродит, загребая листья,
Забегает, будто невзначай:
С кем-то — выпить санкционный виски,
С кем-то, обжигаясь — крепкий чай.

Кто-то будет ей читать сонеты,
Кто-то станет пялиться на грудь…
Музыканты, пьяницы-поэты —
С кем печаль удастся обмануть.

Ну, а я, укрыв ей ноги пледом,
Пью один, от грусти уходя.
И к Морфею отплываю следом
Под рефрен осеннего дождя…

2.7. Муза Осень

В сумку с надписью "Montana",
кучу листьев вороша,
осень спелые каштаны
собирала не спеша.
На скамейке отдохнула
и поправила берет.
Было жарко... Как в июле
нежил ультрафиолет.
Размечталась... Опахалом 
жёлтых листьев покрутив,
в шуме ветра услыхала
незатейливый мотив:
"Модный шлягер бард известный
про ушедшие года
пел, и я узнала песню, 
вдохновлён был мной тогда.
И очей очарованьем
гений звал давно, сейчас
вальс Бостон нашёл признанье,
а по мне так лучше – джаз.
В это время, по приметам,
бродит холод серых дней,
и нуждаются поэты
в музе осенью сильней.
В каждом сборнике при этом
много строчек обо мне,
но ни одного портрета.
У творцов фантазий нет? "            
В зеркало взглянула мельком:
"Кто-то обо мне сказал –
чёлка цвета карамели, 
изумрудный блеск в глазах".
Но испортилась погода
в день тридцатый ноября,
и до будущего года 
осень скрылась, не скорбя.

2.8. Музыка

Мы приходили - девять дочерей,
У каждой и талант, и красота.
Увидев тростниковую свирель,
Младенец сразу плакать перестал,
Ладони протянул. Бесценен дар,
Кудрявый мальчик! Слово - зазвенит.
Ты ждал меня. Нетерпеливо ждал.
Текли минуты медленно и дни.
Не первый раз, всегда - слова и звук,
И пастушок. Я помню - темнокож,
Нет… синекож. И падали в траву
Слова и звуки жарко и легко.
Звенящие браслеты, голоса,
И вечная мелодия молитв…

Под музыку твою пойдут плясать
Цари Земли.

2.9. Переход на зимнее время

Давай с тобой часы переведём,
но не на час, на несколько столетий —
на этот бал прибудешь ты верхом,
а я, как было принято, в карете.
Перехватив твой взгляд из темноты,
из сотни лиц в случайном карнавале,
я сразу догадаюсь — это ты,
а ты меня узнаешь под вуалью.
Нас над паркетом приподнимет вальс,
соединяя и благословляя,
ты выдохнешь: «О, как люблю я вас…» —
я промолчу, беспечно улыбаясь.

А может быть, вперёд переведём —
туда, где звёзды нам доступней станут, 
где в каждом переулке — космодром,
а люди — в оболочках из титана.
В шумах эфира уловив сигнал,
взломаешь код на цифровой панели
и крикнешь в космос: «Как я долго ждал!» –
а я в ответ, лукаво: «Неужели?».
На всех дисплеях, выдавая нас,
внезапно вспыхнут радужные блики,
и музыка, похожая на вальс,
сама из подсознания возникнет.

Нет, лучше мы на час переведём,
рутину повседневную отменим,
очистим наши мысли, души, дом
от равнодушия и подозрений.
Ведь, если не цепляться к мелочам,
нам хорошо с тобой и в этом веке.
Я обещаю больше не молчать,
услышав: «Я люблю», как в первый вечер...
Прошедшее за рюмкой помянём,
поставим запись старенького вальса
и в новый день перешагнём вдвоём.
Останься тут, со мной, прошу, останься!

3.1. Здравствуйте, Мельпомена Петровна

Не богиня, не муза… простой демиург
с чуть заметной грустинкой в ресницах –
Мельпомена Петровна – обычный хирург,
небольшой поселковой больницы.

Лишь забрезжит промозглый осенний рассвет,
а она уже мчится на смену,
и шутливо коллеги напутствуют вслед:
– Да не дрогнет рука Мельпомены!

За больничным стеклом лист кленовый кружит…
Не до лирики и наблюдений.
– Быстро! Скальпель на семь.
Расширитель.
Зажим.
– Мельпомена Петровна, вы – гений!

Стоп. На этом моменте – другое кино.
Слишком гладко без женских истерик.
Вот со смены пришла, наливает вино
и ревёт, будто пушкинский Терек.

Это, знаете, мряка и темь на душе,
просто осень залезла под кожу,
это, верите, мысли: под сорок уже –
ни ребёнка, ни мужа, ни кошки.

Поменять бы обои, комод и кровать,
хоть и скромной, но хватит зарплаты.
И, вообще, ну хоть что-то бы, да поменять…
Я об этом подумаю завтра.

А назавтра дурит востроглазую смерть
виртуозно и самозабвенно. 
Жизнь – она, безусловно, не только трагедь.
Даже если вас звать Мельпоменой.

3.2. Зритель

У костра чужих талантов
я опять пришла погреться.  
Далеки, как звезды, рампы. 
От волненья скачет сердце,

пробегает дрожь под блузой,
и восторг течет по венам. 
Там, на сцене, правит Муза –
роковая Мельпомена.

А меня снедает просто
сумасбродное желанье: 
мне самой бы на подмостки! 
Мне бы – шквал рукоплесканий!

Мне бы лавры и букеты, 
а потом, в гримерке тихой,
кофе с тонкой сигаретой –
приглушать эмоций вихри.

Мне бы сложное до боли
и прекрасное уменье. 
Мне бы – танцы, песни, роли,
тонких струн повиновенье,

клавиш форте и пиано, 
гранд жете, пике в пуантах…
Снизошла б небесной манной
на меня хоть горсть таланта!

Но, увы, для дарований
нет ни ссуд, ни ипотеки. 
Я сижу тихонько в дальнем,
тёмном зрительском отсеке.

3.3. Когда стекутся обстоятельства…

Солнышко яркое. Птички певучие. Сказочный дуб
ветви по небу раскинул старательно, мол не найдут
дикого мёда лихие искатели пчёлок гнездо.
Молятся пчёлки богам насекомовым, чтоб повезло.
Винни круги нарезает под деревом и натощак.
Он говорит с плотоядною радостью: «Так! Так! Так! Так!
Часто ли мишкам по жизни встречается мёд без помех?»
Ствол обхватив неуклюжими лапами, лезет наверх.
С ветки десятой, от веса подломленной, слышится мат —
Винни на землю сквозь хруст возвращается, как космонавт.
Нет переломов костей со смещением, встряски мозгов.
Всё же опилки — начинка хорошая! Жив и здоров!
Можно решить, что живётся фартово тем, кто косолап.
Это преамбула нашей трагедии, вводный этап.
А на этапе втором всё по-взрослому — в чёрные дни
у обстоятельств бывают стечения. Список из них:
друг Пятачок, чтоб по шарику выстрелить, сбегал домой, 
чисто случайно из банки с патронами взял разрывной.
Пусть нарастает по мере прочтения драмы накал:
был Пятачок близоруким с рождения — это скрывал.
Пчёлки над ульем гудят растревожено, вычислив ложь:
Винни на шарике тучкой прикинулся, но не похож.
Он оптимист, верит в сказки и лучшее, как дурачок,
хрипло кричит, предвкушая спасение: «Пли, Пятачок!»

3.4. Муза

Копейкин — поэт и философ с талантом от Бога.
Не гений, но в местном бомонде товарища ценят.
Паэцкая доля — то взлёты, то драмы падений;
короче, Копейкин страдает серьёзно и много.
И в этой сплошной безнадеге — случится ж такое! —
есть женщина с запахом яблок, с походкой кошачьей, 
из крови и плоти, и Муза (без шуток!) впридачу,  
с Копейкину чуждым, почти инородным покоем.
Она несвободна, Копейкин в трагедии — профи!
Его вдохновляют её кулебяки и зразы,
волнуют крутые изгибы и шёпот бессвязный,
и нос перебитый... Как будто бы греческий профиль.
Она в него верит. В потёртом, в цветочек, хитоне
выводит из комы запоев, как верная Марфа.
И щёткой скребёт грязный пол и забытую арфу,
и на зиму форточку клеет, и трёт подоконник.
Потом исчезает.
Там — дети, квартира в обмене,
такой же нелепый, когда-то любимый мужчина…
И чёрт его знает, какая такая причина,
что так не везет бедной Музе. 
Почти Мельпомене.

3.5. Неудавшаяся роль

Финита. Он пьёт до беспамятства — шот за шотом.
Что дальше? Пустая холодная ночь без сна.
Он помнит, по-прежнему любит Её. Да что там!
В пьянеющем сердце актёра — Она одна.

Хватает ключи и, шатаясь, спешит на воздух,
Ныряет за руль, до конца выжимает газ.
Рефреном звучит в голове: «Никогда не поздно».
А что, если просто отправиться к Ней сейчас?

Тягучая боль не отпустит, он знает это…
Уставшие улицы ночью почти пусты.
В дожде светофор расплывается алым светом,
Как будто кричит, что разводят уже мосты.

Хребтами над чёрной рекой поднялись дороги,
Стал город похожим на Рериховский Тибет.
Висит декорацией месяц, как чёрт двурогий…
Полмили до бездны и крика: «Лечу к тебе!»

Но хватит ли духа решиться на роль такую?
Визжат тормоза истеричное «опоздал!»
Возможно ли выжить? Он так без любви тоскует!
Сто лет одиночества — апофеоз — финал.

…Он вечером снова напьётся, повысив градус,
И будет, стремясь боль утраты свести на нет,
Крыть матом врачей, отводивших печально взгляды.

На фото — Она, без волос под косынкой Prada.
В тетрадке — бездарно написанный им сонет.

4.1. Дети

«Проездом в Рим из Гваделупы!» — 
в гастрольный тур по деревням
актёрская тащилась труппа
в автобусе уже три дня.
От насморка лечилась Прима,
накапав в водку арбидол,
а монтировщик сцены Дима
был трезв, как стёклышко, и зол.
Кордебалетные ругались,
но вяло и без огонька,
мол, зря не продали рояля
тем деревенским чудакам.
Антрепренёр считал убытки,
про прибыль речи не велось
(а им потом — зарплату выдай...
ещё и премию, небось!)
Завлит подумывал о бане,
об выпить-закусить мечтал.
Хормейстер жарил на баяне
Квинов, Лед Зеппелин, метал.
Злодей с Героем бились в покер,
азартно, яростно...  и в долг.
Герой продувший крикнул: — Похер!
И карты выкинул на стол.

А муза греческая —  Талия,
с улыбкой им шептала вслед: 
— Да бох с ней, дети, с той Италией!

Тут и проезда к Риму нет…

4.2. Дневник инженера

Понедельник. Писал стихи и немного прозу. 
И японскими хайку жену развлекал ещё. 
Звонили мошенники из минкульта и наркомпроса 
хотели денех моих на культурный счёт.

Вторник. Пора сдавать чертежи-проекты, 
доставать распечатки из письменного стола. 
Звонили мошенники из новомодной секты 
просили покаяться, исповедаться… и бабла.

Среда. В родительском чате раздор и ругань. 
Либералы и патриоты сошлись в штыки. 
Звонили мошенники из издательства «Дым и уголь» 
Хотели денег за уголь и за стихи.

Четверг. На улице дождь и сильнейший ветер. 
Сидел в пижаме, за водкой не выходил. 
Звонили мошенники от покойного дяди Пети, 
Пугали, что дядя присядет, и не один.

Пятница. Выпил с утра и весь день свободен. 
Такое нечасто случается ваапщет.
Звонили мошенники, и были вежливы, вроде. 
Но я чойта злился, и требовал счёт и чек.

Суббота. Любил жену и гулял с детями. 
Дети хотели пельменей, в кино и в цырк.
Звонили мошенники, псковитяне и гаитяне, 
Предлагали пожертвовать, но я был кремень и цинк.

Воскресенье. Смотрел, как на йух улетали утки. 
Телефон молчал, а ведь я за него плачу.
Позвонил мошенникам, в секту и проституткам. 
Но жена сказала: «проституток я не пущу».

4.3. Классическая комедия

...И лето было так дождливо,
Что рыбы плавали вокруг,
Свивали гнезда где-то в ивах,
И там несли свою икру.
Я наугад скользил ногами
По тротуарам темных вод,
Руками вёл, как плавниками,
И открывал безмолвно рот.
Но где-то наступив на глину,
Скользнул, как будто на блесну,
Плеснул ботинками картинно -
И порскнул к илистому дну...
Там, в глубине, из тьмы колючей,
На мой заплыв, на мой финал,
Смотрел начальника глаз щучий.
Смотрел в упор и не мигал.

4.4. Талия

Меня сегодня Муза посетила…
немного посидела и ушла.
В. Высоцкий

Незнакомка вошла, улыбаясь дурашливо
Потому, что нашла наконец-то меня,
И спросила с порога: «А входите в раж ли Вы
От игривых комедий прошедшего дня?»

Я робел оттого, что красавица около
Через слово вставляла по-русски «етить»,
То картавила, то заикалась, то окала
И шутила, над чем не пристало шутить.

Вы подарки её изощрённые видели?
Вот коварство, коварней коварных коварств!
Маски (все как одна) политических лидеров,
Глав больших и не очень больших государств.

Я слова терпеливо и тщательно взвешивал,
Словно в старом кафе залежалый чизкейк.
Отчеканил: «Гражданочка, шли бы Вы к лешему!»
И брезгливо отринул протянутый фейк.

«Пусть я старый сатир, не ломайте комедию,
Не ходите в квартиру под видом родни,
Дуйте в миф — там транслируйте грязные медиа,
А в России и разных Кореях — ни-ни!»

4.5. Финита ля

Вчера в театре Музкомедии 
Мне Муза повстречалась – Талия,
Друг друга сразу мы заметили!
Не веришь? Опишу детали я.

Сказала Муза, что масс-медиа,
Считая зрителей болванами,
Обезобразили комедию 
И стали теле-балаганами.

Когда в прямом эфире умники
Ведут словесные баталии,
Для одурачиваний публики
Им не нужны услуги Талии!

Ток-шоу полнятся профанами,
Шуты жонглируют примерами,
Зачем же быть аристофанами,
Шекспирами или мольерами?

Воспользовавшись редким случаем,
Слегка добавил в голос меди я:
«Постой!» – но Муза улетучилась…
«Прощай! Финита ля комедия!»

5.1. Август

Утомившийся август лежит у меня на коленях,
Словно тёплый котёнок, чуть слышно мурлычет спросонья.
Этот месяц зарниц у волшебного лета — последний.
И улитками мы с ним неспешно ползём в межсезонье.

В паутинках дрожащих роса ниткой жемчуга стынет.
Золотистыми кляксами в лужах — кленовые листья.
Как по звёздам, пойду я по ним, и, до боли простые,
Будут радости в душу бальзамом живительным литься.

Но растаяли те миражи, что манили когда-то,
По кирпичику замки воздушные я разбираю. 
Мне лукавой улыбкой сегодня плутовка Эрато
Вдруг напомнила, как мы с тобой были счастливы в мае...

Только хочется верить, что нежные чувства не бренны.
Пусть в наивности детской смотрюсь я смешно и убого,
В перекрестии линий любви и судьбы непременно
Я когда-нибудь встречусь с тобой на ладони у Бога.

5.2. Космеи

мой мальчик приходит рано и под окном
стоит терпеливо – милый ушастый гном,
в руках у него застенчивые космеи.
мне хочется выйти и крепко его обнять,
но мне сорок три, а ему только двадцать пять,
и я ничего позволить себе не смею.

заметил меня между шторами, в светощель, –
подпрыгивает от счастья, как спаниель,
которого потеряли на бездорожье.
и вот он приник к порогу – пришёл! нашёл!
и древнее небо сияет, как чистый шёлк, 
и кажется мне, что оно всех веков моложе.

прости, мой малыш, не скажу тебе, не мечтай,
что нет у меня роковых королевских тайн,
и нет ни одной истории лебединой,
что штамп в моем паспорте вылинял и прокис,
и вся моя жизнь без тебя, как простой эскиз, 
не ставший цветным рисунком или картиной.

рассветное солнце неспелой хурмой висит,
космеи растут, упираются в космос-синь,
сомнения ускользают, и день вчерашний
становится прошлым, а тени и чудеса
стираются ластиком – только глаза в глаза: 
и вроде бы близко-близко, но очень страшно.

мой мальчик уйдет однажды – молюсь о том – 
к какой-нибудь девочке, с ней он построит дом
и будет дарить ей розы и орхидеи.
родит с ней детей – девчонок и пацанов,
и это естественно – мир далеко не нов,
он соткан из самых крепких его основ –
фатальных несовпадений…

5.3. Лестница Эшера

Когда завяжет ночь истомой-оскоминой лучи луны,
Заплачет ангел невесомый, чьи щёки влажные бледны.
Печалью смутной раздираем, откроет рваную тетрадь –
Ко мне приставлен светлым раем ошибки жизни исправлять.
Да что возьмёшь со стихоплёта, раз он стервец и баламут?
А ночь тиха, идёт работа и слёзы райские текут.

Ну что ж ты плачешь, ангел милый, так горько, словно ты и я
Над зарифмованной могилой и на изнанке бытия?
Когда б не пела мне Эрато свои античные хиты, 
И я, дурак, запанибрата не перешёл бы с ней на «ты»,
Тогда и сам не пел бы песен и не бросал стихи во тьму,
Но мир без них не интересен и не понятен никому.
И над оставшейся страницей с огрызками моих стишат
Ночная птица суетится и реки времени спешат.

И говорит земной хранитель: «Зачем, поэт, в который раз
Ты распустил слова на нити и буквы алые растряс?
С душой, полученной на вырост, твердил на голубом глазу,
Что, мол, Господь тебя не выдаст чужим, которые внизу…
Свинья не съела, глаз не вытек - тебе наука. Знаешь сам,
Она умеет много гитик, что и не снились мудрецам.
Но скоро встанет утро. Птицы вспорхнут в эмалевый зенит,
Хрустальный иней заискрится и детским смехом зазвенит.
И ты, дивясь на самом деле такому вот житью-бытью,
Возьмёшь прошедшее, разделишь на боль фантомную свою –
Останется любовь». Некстати кропит слезой мою тетрадь.
Мой ангел, я не математик, чтоб в прошлом частное искать.

Флешбэки мне проели плешь, и под мерзкий хруст широких жвал
Брожу по лестнице, что Эшер в бреду ночном нарисовал.
И слово обоюдоостро терзает внутренность горсти.
Шепчу его, а слышу просто: прости, прости, прости, прости…
…Светает в городской пустыне – идёт любимый час для всех
Поэтов. Серебрится иней. И детский смех.
И детский смех.

5.4. Остров

До тебя, как до острова,
Плыть две недели в памяти, 
Шевеля веслами
Сквозь забытья замяти.
Скрывая истерику,
Минуя мели,
Прорываться к берегу,
Две недели!
Так далеко, что - надо ли?
Кто ты такая?
Зачем рвусь к тебе взглядами,
Изнемогая?
Но однажды утром я
В этой стыли
Увидел движение смутное -
Ты ли?
Ты... Грешными помыслами,
Стоишь, испуганная...
Ах вы вёсла, вёсла мои,
Самоструганные!
Унесли далеко в миражи,
Где -то бросили...
И бликует водица, дрожит,
В озере.

5.5. Офицерский роман-с

Офицер был немножечко пьяный,
И молчать ему стало невмочь.
Он сказал моей маме: "Татьяна,
Я люблю вашу старшую дочь"...

Мама так хороша! Маме сорок.
В нашем доме – всего веселей:
Вечеринки, вино, разговоры –
И прибился вот этот старлей.

Ну какой он жених!!! Ёлы-палы!
Он женат, у него малышня.
Мама ставит на полку бокалы
И кивает в окно на меня.

Посиделки на кухне – для взрослых,
Я читаю Дюма во дворе
И живу не в лихих девяностых,
А в былой мушкетёрской поре.

"Понимаю... Хочу попрощаться,
Больше к вам никогда не приду!"...
Девяностые. Мне восемнадцать.
Торжествует Эрато в бреду.

"Ну, прощайся..." – мамуля жалеет
Жертву спорной моей красоты.
Подзывают. Смотрю на старлея,
Он со мной не умеет на "ты":

"Вас навеки сегодня покину
И уйму неуместную прыть!
До чего вы юны и невинны!"
Может быть, офицер, может быть...

5.6. Послание с небес

Молю, не плачь. Со мною в вальсе 
печаль кружится каждый день.
Себе не лги, себе признайся –
я в прошлом, я всего лишь тень.

Меж нами  не года, а вечность.
И долог путь на небеса.
А время, хоть и быстротечно,
но слёз полны твои глаза.

Вокруг не жизнь – воспоминанья,
в потерях есть сакральный смысл.
К чему теперь твои признанья?
И в воздухе  вопрос повис…

Во тьме я верю в силу света,
пусть скрыта подлинная суть
предназначений. А ответы
придут потом. 
                     Когда-нибудь…

5.7. С + М

Им семь, и эта дружба – навсегда.
Чтоб ни случилось, не разлей вода:
и во дворе, и в классе вечно вместе.
Санёк в очочках, белобрысый чуб,
у Машки беззащитный бантик губ,
с чего им все твердят – не куролесьте?

С утра пораньше, торопясь впотьмах,
он тащит оба ранца на плечах,
под болтовню о всяком-классном-разном.
И так – за шагом шаг, за годом год,
где «С + М», потом наоборот…
Класс пятый. Их почти уже не дразнят.

Кричит Санёк: «Маруська, ты ведь за?»,
и пляшут, пляшут, чёртики в глазах –
за шиворот снежок, и пусть догонит!
Она бежит из всех девчачьих сил…
Девятый класс. (А Санька очень мил.
И как же горячи его ладони!)

Так странно-страшно-сладко изнутри –
прикидываться Эммой Бовари,
прильнув к нему в дублёнке нараспашку.
Саньку не легче – глаз подбил на бис
придурку, что пристал как банный лист
к такой похорошевшей новой Машке…

Им восемнадцать. Мир вокруг затих.
Касанье губ, заманчиво-тугих,
под грохот сердца – на разрыв, до боли!
Неловкость рук, изгиб её бедра,
беззвучный стон – пора-пора-пора.
- Маруська, ты – моя, всё под контролем…

А дальше… Этот мир уйдёт в закат.
Маруську увезут в Калининград,
а Санька сгинет где-то под Донецком…

Всё это будет, будет, но пока –
качает их полночная река,
и «С + М».
Неистово.
По-детски.

6.1. Баллада о корове

Где зимы долги и суровы, а лето - Чехов сочинил,
Жила-была одна корова по мере скромных скотских сил. 
Паслась и не переживала за урожай и недород – 
Она за жизнь пережевала стога несметные невзгод.  

Потом до капли отдавала всё то, что за день припасла. 
Чтоб в хате горя было мало и не был люд ни хвор, ни слаб. 
А люди видели и сами, что им по жизни повезло. 
Перед коровьими глазами поспешно отступало зло.

На фоне местных трав и злаков её стеснялись гнев и спесь.
Но век коровий - кот наплакал. И как-то быстро вышел весь. 
А домочадцы отмечали, тайком катая в горле ком:
Мол, так и так, брала печали -
И слизывала языком.

6.2. Дика-Полигимния*

Не след я – свет, оставленный в ночи,
Несомый ветром над волной печали;
Сомнамбула войны сомОм встречает
Неслышный звук могильной тишины.

Никто не скажет, не произнесёт
Ни полуправды, ни иного мненья.
И вновь смола в печурке на поленьях
Считает жизнь в шагах…
До четырёх.

Дочуркам и сынам не рай, а грай
В краю-раю, где правит чёрный ворон.
Молчащий о потерях хмурый город
На четырёх конях – в кар-кар-карай.

- Кто вы такие, чтобы о войне
Заговорить со мною откровенно?
Смерть приукрасит мифом Мельпомена,
А без прикрас молчаньем мима… 
Мне.

* Дика – богиня истины

6.3. к аэдам

праздничный пир, посвящённый недавним победам.
после еды не пора ли дать слово аэдам?
здесь они пили задаром и ели от пуза,
пусть им поможет их красноречивая муза,
пусть они долгим и ветреным вечером зимним
слух наш потешат каким-нибудь радостным гимном,
пусть разразятся хвалою вождям и владыкам,
грозным богам и титанам, героям великим,
пусть повествуют о ратных успехах ахеян – 
неувядающей славой стал каждый овеян,
пусть воспоют, как уходят чудовища в горы,
как бороздят корабли океана просторы,
как хорошо в нашем эллинском мире живётся…
лирник слепой добавляет:
- …и животноводство!

6.4. Катится яблоко

Катится яблоко, бьётся, забытое, оземь.
Птичьими сборами серые дни зарябили.
Отдых земли начинается каждую осень
С гимна холодных дождей и салюта рябины.

Вспыхнет забывшийся луч и за тучей потухнет,
Но в урожае продолжено летнее солнце –
Рыжая тыква ножу не сдаётся на кухне,
Горсть облепихи на ветке ещё остаётся.

Жизненный круг завершён – это значит, что скоро
Новые признаки жизни проклюнутся робко.
И, прикрывая сквозящую форточку шторой,
Стану лелеять ростки в неказистых коробках.

Боже, пожалуйста, можно нам мирного неба?!
Первую завязь зашёптывать, пчёл привечая.
Если страдать, то от ягод, погибших нелепо.
И вечера завершать разговором и чаем.

7.1. Вера

"...если звезды зажигают — значит, это кому-нибудь нужно?" 
В. Маяковский 

Она танцует моря и реки, любовь и ненависть - всё, что помнит. Она танцует фокстрот и регги в судьбой начерченных клетках комнат. И верит: песня её не спета. Пускай давно беспробудны будни, пускай вчера – ученица ветра, а нынче просто обрывок бури, осколок жизни, носитель боли, приговорённый к житейской драме. Пусть каждый па достаётся с боем -
у Веры - вера.

А был избранник, была мечта, вырастали крылья...

Да только крылья - такая штука: они не терпят словесной пыли. Они боятся фальшивых звуков. Любимый предал – такая малость. Но больно падать тому, кто выше. Вот и она невзначай сломалась, взлететь пытаясь со скользкой крыши.

Течет песочная жизнь мирская, финал которой, возможно, скоро.  Да только Веру не отпускает неугомонная Терпсихора. И, может быть, по её веленью включают звёзды. И где-то между, под скрип полов и больных коленей, танцует Вера свою надежду.

7.2. Лунной походкой

Иногда, засыпая в метро или жаря котлеты,
Я включаю случайно обратную перемотку,
И тогда возвращается прошлое пёстрое лето
Шёлковой лунной походкой.

По дождливому чёрному космосу старых песен,
По соцветиям звёзд и лимонным галактикам листьев,
Ловкое, словно какой-нибудь Майкл Джексон.
Надо ж такому присниться!

Пробегает по ветреным клавишам крыш разноцветных.
Развязалась кроссовка, качается месяц-лодка.
Я просыпаюсь. Сгорели к чертям котлеты.
И позади остановка.

И ушло, не прощаясь, лето. Да фиг бы с ним, в общем.
Покупаешь зачем-то продрогший букет у тётки.
В перспективе бессонных аллей неуклюжая осень
Учится лунной походке.

7.3. Танцующая под дождём

Дождь торопливо отправлял депеши
в чернильный сумрак – мелко моросил.
Курьеры-капли радостно и спешно
к земле стремились, не жалея сил.
По улице шла девочка-подросток  –
с цыплячьей шейкой, бритой головой.
Сабо на ножках тоненьких – громоздки.
Был ей по нраву ветер грозовой.

Внезапно, сбросив вымокшие туфли,
на цыпочки привстала, замерла…
Гром грянул, будто с неба в сердце рухнул, 
и ливень, закусивший удила,
подстёгнутый кнутом свирепых молний,
сорвался на неистовый аллюр.
Ненастный вечер страстью был наполнен,
девчонка в небо крикнула: «Люблю!»

Под проливным дождем затанцевала, 
выделывая па и гранд жетé*,
и, словно балерина из Ла Скала,
кружилась в грациозном фуэте.
Народ кивал с улыбкой «терпсихоре»,
забыв проблемы, горести утрат…
Дождь прекратился, скрылась муза вскоре,
оставив миру магию добра.
_________
*движения в балете:
па (pas) - шаг
гранд жетé (grand jeté) - большой прыжок

7.4. Терпсихора

Цветы растут из сора у забора,
в зените солнце - жëлтое как мëд,
по улице танцует Терпсихора.
Точней - идëт.
Но как
она идëт!
В цветастом сарафанчике из ситца,
где новых дней краса ещё видней, -
лежачий полицейский хочет смыться
и побежать по улице за ней.
Под музыку, не слышимую миру,
под музыку, какую - не пойму,
которую - разбейте вашу лиру! -
ещë не сочиняли никому,
она несёт в кошëлке для арбуза
оливки, сыр, вино и антрекот...
Ах, боже мой, она такая муза,
вы только гляньте, как она идëт!

7.5. Шаман

Был маскарад в спортзале старой школы.
И как всегда: тархун и пепси-кола,
ель, вставленная в автоколесо,
гирлянды, деревянные подмостки,
в дешёвых масках шумные подростки,
кричащие на сотню голосов.

Речь не о них. А впрочем – это спорно.
Когда вино, открытое в уборных,
закончилось, и всюду плыл туман,
и вечер стал волнующ и сумбурен,
по залу зазвенел тревожно бубен,
а там, где бубен, рядом есть шаман.

И не было явления страшнее –
в козлиной шкуре, с бусами на шее,
с рогами на косматой голове,
под маской из свалявшегося меха.
Все думали – смешно и ради смеха –
в могучем ритуальном торжестве
он начал танцевать… Но этот танец
снял быстро с лиц веселье и румянец.
И вытянулись тени вдоль стены.

Камлая, свирепел он: «Сколько судеб…
Вы вырастите тех, кто позабудет
о том, что «лишь бы не было войны».
Впадая в транс, шептал он:
«Варха-ужже,
я слышу смерть жужжит, по небу кружит.
Спасайте ваших будущих детей!»

Какие дети, боже, что он мелет?
Но жутко было всем на самом деле,
как жутко от чудовищных затей –
в них вязнешь основательно и прочно.

Как он ушёл – никто не помнил точно,
исчез, как исчезает странный сон.
Запахло снова счастьем от подарков.

И падал снег на Белгород и Харьков,
летел, плясал... и тут же таял он.

8.1. 1775

Под лёгкий шум воды и птичью брань
с рогозом бьётся ветер неуёмный.
Смотрю тяжёлым взглядом на Кубань — 
в её изгибах видится Дніпро мне.
Здесь берег пахнет горьким чабрецом,
махсымой и наваристым ашраем.
Настойчиво мне шепчет о былом
река, и мы с ней тихо напеваем:

Віє вітер, віє буйний,
Дуби нагинає,
Сидить козак на могилі
Та й вітра питає:
"Скажи, вітре, скажи, буйний,
Де козацька доля?
Де фортуна, де надія,
Де слава і воля?

Я слышу пляску сабель за селом,
и стон земли, усеянной телами,
как пахнут степи тёплым кулешом,
горилкой и весёлыми кострами;
как в дьявольском пожаре тонет Січ,
под царским сапогом хрустят руины,
и плач лелек, и доли страшный бич
со свистом гонит братство на чужбину.

Смотрю тяжёлым взглядом на Кубань — 
в её изгибах видится Дніпро мне.
Прошу туман я — память затумань — 
ни родины, ни имени не помнить.
Прошу я ветер — голос заглуши,
зовущий на татар и московитов,
чтоб в этой отрезвляющей глуши
остаться праотцами позабытым.

Йому вітер отвічає:
«Знаю, — каже, — знаю,
Твоя доля козацькая
В далекому краю.
Лежить вона затоптана
Сірими волами».
Почув козак та й заплакав
Дрібними сльозами.

8.2. Дарующая славу ....

Ей бы гладить по шёрстке щенячьей — ещё, ещё. 
На ладонь собирать золотящуюся кудель. 
Но приходит им время родиться — судьба влечёт 
на Смородину-реку месить кровяной кисель.

Левый берег реки называют живой землёй. 
Примет ласково всех колыбельной и молоком. 
Будет детство — как миг, и мальчишек звенящий рой 
обернётся геройским лихим головным полком. 
Грянут битвы со злом и походы на вражий стан: 
расставлять для истории вехи — таков удел. 
В скором времени подвиги их воспоёт Баян.
…Ей бы в нити бессмертия в срок запрясти кудель.
Сшить рубахи... найти за рекой... за мостом... успеть... 
Чёрный ветер порвёт, искорёжит, сломает рать. 
Выбор скуп: или смерть, или слава  — и тоже смерть. 
В новых чистых рубахах сподручнее умирать.

Дружной стаей держась, перейдут за Калинов мост. 
В царстве мёртвых тоска, не ведётся столетий счёт. 
И она к ним придёт через тысячи звёздных вёрст, 
будет гладить отросшие кудри — ещё, ещё.

8.3. История

Пахнет солодкой, малиной,
Липовый цвет по комнате…
Спас на стене расшторенный…
Жарко… не отогреться…
«Бабушка Капитолина,
Ты расскажи мне что-нибудь».
«Сказку?» « Да нет, историю,
Ту, где война и немцы».
    
Бабушка трогает лоб мне,
Гладит… «А что рассказывать?
Я ведь была мала еще,
Младше на год брательник.
Жили да были мы в Локне.
Немец пришел, и сразу ведь – 
Что по собаке лающей,
Что в человека стрельнет.

Помню, мы – дети – бежали,
Помню, в руинах прятались.
Вроде бы пахло ладаном
В церкви – жилище Бога.
Дунька за бочкою ржавой,
Мы – под крестом за резной карниз.
Немцы ее прикладами…
Нас не нашли с Серегой».

В школе расскажут былину
Богатыря Матросова.
Там он в бою и грохоте – 
Вот старина седая!
Бабушку Капитолину
Слушать совсем не боязно.
Вот же она – живехонька – 
В печку дрова кидает.

Ночью суровой и длинной
Вьюжится за околицей.
Бабушка сядет около:
«Может быть лучше сказку?»
«Бабушка Капитолина,
Я не боюсь нисколечко.
Утром дождемся доктора – 
Он привезет лекарство».

8.4. Копоть на стекле

Когда засну, читая в тишине,
Со стилусом придёт, как с когтем, Клио.
Появится откуда-то извне,
И к книге подойдя неторопливо,
Зачёркивает строки не спеша,
Царапает бумагу, будто шилом...
Страницы обнажённые шуршат,
Трепещут, будто их заворожили.
У вымаранных слов закончен век,
Зато меж строк проступит правда вскоре.
Как всё-таки доверчив человек,
Являясь гордым знатоком историй:
Историй! — не истории, увы.
Над нами Клио горько посмеётся.
Ведь как не прыгай выше головы,
Не выйдет оказаться рядом с солнцем,
Увидеть сверху летопись вранья,
И "прочный" мир, что войнами расколот.
В нём сад цветущий — тучи воронья,
Любовь и счастье — бедствия и голод.
Нам вместо правды — копоть на стекле,
Затёртом и запачканном умело.
Есть мастера во всяком ремесле,
Но Клио обмануть — пустое дело.
 

9.1. Астроном

Хмурое, осеннее, больное
В отсыревшем воздухе ночном.
Балаболов, старый параноик,
Знает: он великий астроном.

Тучи в небе, звезд не показали:
— Что там с ними, как они живут? —
Красными бессонными глазами
Щурится на редкую листву.

Всё мешает. Холодно и осень.
Очень раздражают фонари.
Балаболов каждого попросит:
— Не вари, горшочек, не гори!

Гаснут окна. Двери запирают.
Город накрывает тишина.
Погрустив, уснет соседка Рая,
Муза и практически жена.

Но на звук шагов она проснется.
Запах кофе наполняет дом.
Балаболов, теплый, словно солнце,
Трет глаза усталый астроном.

Длинная дорога за плечами,
Ночь почти прошла, осталась треть.
Это тяжело — не спать ночами
И на небо хмурое смотреть.

9.2. Комета Леммон

   Самая яркая зелёная комета C/2025 A6 (Леммон) – отличная цель для наблюдений в этот Хэллоуин. Хотя появление комет часто связывают с войнами и стихийными бедствиями.

Намедни, вопреки приметам,
На небосклоне, в полный рост,
Одна зелёная комета 
В полёте распушила хвост.

Хэлло! В Хэллоуин, буквально,
Взошла на подиум небес,  
В своём костюме цвета лайма,
С астральной логикой вразрез.

Лишь раз во множество столетий 
И, значит, в жизни только раз –
Тонка, как девочка в балете, 
Травинка, свежий лемонграсс.

Ей дарят праздничные строфы, 
Её возводят в абсолют.
Ни страх, ни бред о катастрофах 
К её красе не пристают.

Сияя офигенной чёлкой,
Легка, как звёздный неофит,
Она не слышит кривотолков,
А только, знай себе, летит.