БЕСПРЕДЕЛ-9. 3-й паратур

17. Ромашка

Она врала, причем безбожно,

Пока отсутствующий спал.

Теперь я чувствую подкожно:

Окончен наш недолгий бал.

Наш белый свет до клина сужен.

И всякий раз на склоне дня

Я понимаю, что не сужен

Тебе, и ты - не для меня.

Прошла гроза в начале мая,

И спеты песенки мои.

Как два отпетых не-годяя,

Мы не годимся для семьи.

Неужто было то промашкой,

Неверным тот поспешный шаг,

Когда внимали мы ромашке,

Вдвоем ей голову круша?

Поскольку мы отнюдь не сдуру,

А по гаданию на ней

Сошлись. Но вышло - на смех курам.

И курам, видимо, видней.

18. рыбье

твоя роковая ошибка,
что всё через край, чересчур.
не смейся над тем, что я рыбка,
и что постоянно молчу.
мне нечего молвить потомкам,
мне нечем судьбу проклинать.
вода твоя льётся потоком –
сплошная стена-пелена.
такая холодная бездна,
что только молчать и скучать.
и я уплыву в неизвестность,
во тьме плавниками суча,
тебе, несмешному, на горе,
себе же, смешной, на беду.
и может быть, выплыву вскоре
на сушу.
и голос найду.

19. Считалочка

Пусто в квартире. 

И тихо. 

Пошел отсчёт.

Десять - как будто бы филин ухнул.

Девять - на кухне из крана вода течёт,

но никого нет в помине сейчас на кухне.

Восемь - и кот округлил глаза.

Семь - возле окон- косые тени.

Шесть - полуночные стрелки сошлись в часах.

Пять - кот совсем уже на измене -

смотрит куда-то, в точку одну, в окне. 

Я начинаю мелко дрожать. Четыре.

Три - мы с котом понимаем - спасенья нет.

Два - мы одни в этом злобном огромном мире.

И…, 

потянувшись 

и вдруг во весь рот зевнув,

кот преспокойно шествует вон из зала.

Смотрит надменно: 

«Трусиха-то, ну и ну!

Мало ли что там спросонья мне показалось!»

 

20. Летучий Голландец

Не ведал Мастер Фаберже:
Внутри яйца бушует море.
Корабль-призрак с Богом спорит
О вечном, прожитом уже.

"Предрешена благая весть,
Но будет то, чего не будет".
Скользит Голландец, обезлюдел,
А душ на палубах не счесть

Не верь пушистым облакам,
Лазури, словно из глазури.
Несут неистовые бури  -
Погибель хрупким берегам.

А может, ведал Фаберже
И потому без позолоты?
Седая вечность - смерти фото,
Миг, запрессованный в драже.

Жизнь начинается с яйца.
Куда скользит корабль-призрак?
Он тоже создан, тоже призван,
И тоже волею Творца. 

 

 

 

21. Дирижабль

Она писала персики пастелью
И знала в совершенстве языки.
Придумывала в девичьей постели
Любовные романы и стихи.
Отец, известный меценат и душка,
С рождения малышку баловал.
К ней в сумерках являлись Блок и Пушкин
И в окнах звоном охала Москва.

И впереди, казалось - годы, годы..
И с каждым годом - ярче полоса.
Свободный силуэт ломился в моду
И дирижабли плыли в небеса.

Они все плыли к горизонту, плыли..
И даже там, в акмолинской степи,
В бараке, на соломенном настиле
Ей снилось – вот он! Дирижабль летит!

22. Падали

Падали звёзды, падали ноты,
время считало свои обороты.
И, оттолкнувшись от сломанных правил,
кто-то кого-то зачем-то оставил.
Вихри враждебные ели котлеты,
вились видавшие виды заветы,
сюр прорастал, расцветая и веря -
скоро сломаются души и двери,
ночь поглотит и проглотит ведомых,
прочь уходящих от сути и дома.
Перевернёт изначальные смыслы
хитрый ИИ, подсознанье зависнет...

Только какой-то непризнанный гений
шёл по дороге своих откровений,
с каплей надежды, упорно и трудно,
чтоб наступило заветное утро...

23. 3I/ATLAS XX

Он все просчитал. Обнаружил с десяток планет, 
Которых не может поймать ни один телескоп.
Счета на столе, на полу, где счетов только нет…
Худые лодыжки торчат из дырявых носков.
На  груде бумаг - недоеденный бутерброд.
Фанатик-профессор не видит, что дом опустел.
Он кашляет чаще и явно давно нездоров.
Стекают обрывки обоев с обшарпанных стен.
Жена задержалась недолго, не нажил детей, 
Но это не важно, зато в черных дырах он - ас,
Соседи обходят квартиру: «С катушек слетел,
Не сжег бы всех скопом. Отключим-ка гению газ!»

Однажды взломают замки, а внутри - никого - 
Он вышел в струящийся в сумерках звездный портал,
Прибился к кометам. Свободный, счастливый, живой!

Был в ХАББЛ замечен в Плеядах и прочих местах. 

24. *** (- Ты выпил, Моцарт ,без меня?..)

- Ты выпил, Моцарт ,без меня?..
- Оставь, Сальери. День  чудесный.
Тебя  потомки обвинят
В интригах, зависти, злодействе.
А ты успешен и богат,
Не только в Австрии известен.
Не мог ты мне подсыпать яд.
- Кто дом Сальери обесчестит?
- Какой-то Пушкин.
- Вот же гад!

25. Моцарт нашего городка

У Моцарта сегодня выходной.
летают мотыльки над головой,
в которой ни бемоля на диезе.
Его подружка стряпает обед:
холодный борщ, полдюжины котлет,
компот.
И в душу к милому не лезет.

У Моцарта друзей – наперечёт.
Сальери есть – попутал лысый чёрт -
он вечно травит моцартову душу
известной песней: выпьем за любовь.
Любовью-то отравится любой.
А песню эту – хошь не хошь, а слушай.

У Моцарта ранимая душа.
Ему на ручке звёздного ковша
начертано, что он айтишный гений,
играющий на клавишах компа.
но с ним судьба ленива и скупа.
и ничего не дарит, кроме лени.

Картинно виснет старая винда,
подружка обрывает календарь
и собирает грязную посуду.
Потом уходит, грустная, домой.
у Моцарта хранится за душой
код гения.
А гений неподсуден.

26. Персефона

Все так сложно и запутанно.  
Бес ли, агнец мне попутчик?
То, что плохо, — тьмой окутано,
то, что свято, — слишком скучно.

Полыхают блики алые 
у небесного порога.  
Что в душе моей от Дьявола?    
Что в душе моей от Бога?

Пламя ли, свеча кадильная… 
На меня глядит с укором  
то ли чёрт любезный с крыльями,   
то ли ангел с мухомором.

Путь мой к фее или к лешему?                            
Все расплывчато и спорно.                           
День займётся цветом смешанным:
чёрно-белым, бело-чёрным.

Луч прижмётся к ночи тающей 
и пойдет гулять по кронам.  
Может, жить мне в двух пристанищах —
там и тут, как Персефона?

27. Queen

Последнее, что я помню, были твои слова: «Послушай, не делай этого…»  Но отчаянно кружилась голова, в горле стоял ком, а лампочка под потолком светилась фиолетовым…

А потом был ещё глоток, кру́‌гом шёл потолок, тело стало лёгким,  невесомым.  Я надела (или не надела?) плащ и пошла по ночному городу. Небосвод был светел и блестящ, вовсю блудила пьяная осень, полная любви. А ты был несносен, когда пытался меня остановить, повторяя «холодно….»

Плащ (или его не было?) был в тему – скупо дождь моросил. На углу под фонарём, у аптеки, стояло маршрутное такси – большая стальная рыбина, наверное, новое творение какого-нибудь Кулибина, или я попала вперёд на пару веков… Хотя потом ты сказал, что я просто сделала несколько лишних глотков.

Мы летели на дивной рыбе, оторвавшись от земного притяжения,  плыли, избегая кораблекрушений, тормошили облака и отодвигали берега, прорывались сквозь дебри и тернии, против течения – через дни, недели и века...

А когда в одночасье погасли огни, и наступила кромешная темень, когда захотелось умереть от мигрени, оказалось, что водитель такси – арлекин, как и я, безбашенный: ни водительских прав у него, ни лицензии… Но с ним было совсем не страшно и весело вместе ходить по лезвию.

...Ты стоишь рядом – в старомодной кепке, хотя на твоей голове  мог бы вполне быть нимб: ты неуклюжий и нелепый в своей неиссякаемой вере спасти меня…

Белые двери. Беготня. Просыпаюсь под капельницей, чувствую себя слабой и обабившейся, слежу, как мексидол мерно наполняет вену.  Кто-то в белом халате говорит: delirium tremens, «все могло случится мгновенно» и что-то про гены, но мне всё равно…

Я смотрю в окно – вдруг  приплывёт  огромная рыбина и унесёт меня на самое дно, где ракушек видимо-невидимо, а вместо кленовых листьев краснеют заросли порфир… Я в сотый раз  близка к тому, чтобы покинуть этот пресный мир, но ты трясешь меня за плечи, и я выныриваю, хватаясь взглядом за тонкую полоску света…

Снова засыпаю,  держась за кровать, как за стальной плавник, и последнее, что помню, твой молчаливый крик: «Живи, детка, живи, Queen! И больше никогда не делай этого...»

А во сне ко мне приходит арлекин, он зовет меня за облака, машет из небесного паба. Но он не знает, что меня зовут Queen, что крови и химии в моей вене уже 1:1, и я смело говорю ему "пока..."

И шепчу: "Спасибо, папа..."

28. Осеннее

У грусти два дождя — моим слезам на вырост,
Не закрывай окнa, не кутайся в халат!
Осенняя пора: туманы, хвори, сырость...
И ветер над рекой безумен и патлат.

Несёт вороний грай базарные обиды.
Ступаешь на карниз, повязывая шарф.
Уже летят на зов бесплотные сильфиды,
Играя на ладах парообразных арф.

Шагни в проём небес, расстанься с чёрной тенью,
Пересчитай грехи скелетами в шкафу.
Душа не упадёт, она, покинув келью,
Как в шашках, приберёт оплошности "за фук". 
 

29. Всё

Никто не спасёт от зимы и снега, 
от холода не спасёт...

Вернёшься, как если б за хлебом бегал - 
сбегал, пришёл и всё. 
И будешь стоять и смотреть, как будто
не видел полсотни лет. 
Но вот же в авоське батон и булка, 
гангстерский пистолет. 
Постой, пистолет из другого фильма,
у нас мелодрама, да.
Красиво и грустно, но очень стильно - 
свечи, хрусталь, агдам... 
Опять не подходит. Пусть будет рислинг, 
портвейн знатокам претит. 
Ловлю почему-то себя на мысли, 
что сценарист - кретин. 
Что так не бывает, что в жизни гаже:
листать день за днём, блевать
ночами от боли, не помня даже
где у тебя кровать. 
Худеть некрасиво. Терять перчатки, 
и сумку, и телефон. 
Часами болтаться в никчемных чатах 
"всё, чтоб вернулся он"...
... Ну, хватит! О чём я? У нас сценарий 
понятен, слегка слюняв. 
Но кто же тогда снова явь пиарит, 
и не щадит меня?

Никто не спасёт от зимы и стужи, 
обыденно не спасёт. 
Тут просто никто никому не нужен. 
Больше не нужен. 
Всё.

30. Плаванье

Из ближней ли, из дальней гавани
Уходит каждый – утром, к ночи ли,
Ещё не зная цели плаванья,
Но веря в добрые пророчества.

И я к мечте своей задумчивой -
Во сне, в реальности потоке ли –
Уже плыву, доверив случаю
Себя…
И волны синеокие
Несут к земле, где солнце вечное
Встаёт над рыжими барханами…
Любовь моя, тебя ли встречу я
В пути, за далями туманными?

Держись, кораблик мой придуманный,
Хоть беззащитен и непрочен ты.
Но создан ты не на беду мою –
Не верь в воронье многоточие…
Без мачты, паруса и якоря
Пустившись в путь - по воле рока ли?
Плыву и знаю: будет всякое
В судьбе с отмеренными сроками,
Что мойры вяжут, глядя пристально
На тех, кто видит небо звёздное…
А я плыву – и верю истово,
Что плыть к любви ещё не поздно мне… 
 

31. Марсианские хроники

Марс изнывает от глобальных бурь.
Ни зги не видно - щурь глаза, не щурь.
Без солнца месяц. Свой закончив тур,
загнулся марсоход "Опортунити".
Планета погрузилась в  мрак, да вой.
И космонавту хочется домой.
Пока он в шлеме и еще живой,
радиограмму шлет в эфир: Спасите!
А на Земле циклонов вроде нет.
В окно струится солнца теплый свет
И сьев люцерны свежей на обед,
его там ждет морская свинка Нюша- 
вольера двухэтажного краса.
Но ей не надо проса и овса.
Она печально смотрит в небеса 
и напрягает розовые уши.

32. Балконное

Я тебе о любви никогда и не говорила. 
Выходи на балкон, прогуляемся по перилам, 
или просто посмотрим на розовый горизонт. 
В уши звуки шипят - то согласные, то не очень, 
с верным выводом: в сказке конец - как продукт, испорчен, 
а сначала её переписывать не резон. 
Что ты морщишься, милый, как будто хлебнул рассола
вместо кофе и день твой рассыпан, перетасован?
Даже солнце не вcходит, вцепившись в подъёмный кран.

Выходи на балкон, мир прекрасен и неизведан. 
Разложи по пакетам проблемы свои и беды
и засунь в долгий ящик, чего их перебирать?
Если честно, принцессы в кудельках сейчас не в моде. 
В кружевах и атласах по нашей лихой погоде 
не спасут лимузины и пафосный горностай,
если тащишь авоську с лопаткой единорога, 
или с чем-то таким же, возвышенным, до порога
однокомнатно-сирых дворцовых хором. Листай
эту сказку в начало - корона не жмёт? А кресло
стало троном уже или в нём всё ещё не тесно
обниматься, дурачась, и пить по субботам чай?

Ладно, пафос зашкалил, принцессы и принцы в коме, 
мы стоим на заваленном хламом сыром балконе. 
Почему же так плохо? А впрочем - не отвечай... 

33. Дневник флористки

Тридцать второе августа. Рано хандрить цветам.
Осень пока не вправе владеть умами.
Я прикупила в лавочке "сделай сам"
листья и лепестки. Круговерть земная  
вносит сумбур в наш и так бестолковый мир.
Что может быть важнее соцветий свежих?
Я возвращаю цветам первозданный миг  — 
радость цветения, яркость и безмятежность.

Мятно-зеленый стебель безмерно рад,
тянет свои побеги для обнимашек.
Я отменяю лепесто-листопад  —
склеиваю соцветия у ромашек.

Провозглашаю в отдельно взятом саду
день противления быстротекущей жизни.
Здесь никакие листья не опадут,
не опадут теперь никакие листья...

34. Цена полета

Лечу в тартарары на бреющем.
При этом на изнанке лба
Вовсю роятся мысли те ещё:
Мол, так и так, окончен бал.
               А как плясал надысь над крышами!
               До пота из бумажных пор.
               Хоть только я да крыши слышали
               Сонаты лунной «до минор».
Но мне казалось  мало этого.
Не зря же вид у крыльев лих:
Произведение поэтово
Татуировано на них.

               Похоже, в  силу кода генного
               Созрел в мозгу безумный план:
               Взалкалось света офигенного
               И беспредельного тепла.
Рванул в пучину неба истово –
Вода под камень не течёт.
Но, видно, вызрел у нечистого
Ответный план на этот счёт.
               И вскорости подметил метко я,
               Что цвёл и пах в расцвете сил,
               Пока луч солнца, сволочь редкая,
               Мой «хвост трубой» не подпалил.

Поджёг, а сам в кусты по-тихому
Ушёл пешком на склоне дня.
И вот, по сумеркам распиханный,
Потух свет белый для меня.
               Когда бы знал, что жизнь отважную
               Закончу средь песков и глин.
               Я б крылья выбрал не бумажные -
               А из титановой фольги.
И прочности запас избыточный 
Мне б гарантировал металл.
Я жил бы долго и зажиточно. 
И не летал.

35. Притяжение

Притягивает, тянет, тяготит.
Ты почему-то думал, что с орбит
не сходят те, кто в небе смог прижиться,
что главное — достичь больших высот,
а дальше — невесомость и полёт.

Но втянет круг обыденных традиции,
где сила эм умноженной на же
тебя не пустит выше этажей
заоблачных, а всё же приземлённых.
Быт спеленает пёстрым полотном.
Да, можно выйти из себя в окно:
один, два, три — и обнимают кроны.
Но этот метод выхолощен, груб.

Земля притянет. Ты посадишь дуб.
Там кот учёный самозародится,
и самовозродится князь Андрей.
Ты будешь жить под мерный гул речей
про тишину и ордена в петлицах,
безмерную любовь, в окошках свет.
Жизнь сложится в устойчивый сюжет.
Подумаешь: пора остепениться.

Почти решишься. Но споёт: «Тик-так», —
старуха время — твой извечный враг,
и отберёт, крупица за крупицей,
уже родную почву из-под ног.
Прошепчет: «Кроме неба нет дорог».
Завоет ветер, заиграют трубы.
И, потеряв привязанностей нить,
ты будешь скучно над землёй парить,
мечтая угнездиться в кроне дуба.

36. Нелётное

Уставшую тушку свою приволочь к остановке, 
усесться на лавочку, плюнув на всех и на вся. 
В трамвай подошедший ввинтиться при должной сноровке, 
и, если не быть, то казаться, считая гусят. 
А может, цыплят, и ворон, и... кого там считают
по осени те, кто подводит итоги к зиме?
Не складывать, не умножать - вычитать, причитая, 
мол, жизнь минус шанс получаем... ни бэ и ни мэ, 
ни бэ и ни мэ, а какие-то странные буквы, 
какие-то страшные цифры - за сорок, да ну!.. 
А завтра опять, "Не робей, неудачница" буркнув 
себе зазеркальной и ей же слегка подмигнув, 
впихнуть себя в куртку - ключи, кошелёк, зажигалка. 
Улыбку на губы надеть, припомадив едва. 
Ещё один день в самолётик сложить, и не жалко
с балкона его запустить – поднимайся давай!

Чуть-чуть пролетев, самолётик пикирует в лужу
и в луже лежит кораблям затонувшим под стать.
Такой экземпляр никому даже даром не нужен:
и он, и пилот разучились, похоже, летать.

37. Моцарт и Сальери

И снова Моцарт и  Сальери.
Опять конфликт добра и зла.
С одной поправкой: неужели
Сальери женщиной была?
Играли вместе арабески.
Чтоб  ей одной принадлежал,
Подсыпать яду - так по-женски.
Мужское - шпага и кинжал.
А может,  вечный сон в постели
От многочисленных обид?
Увы, для моцартов смертельны
Долги семьи, унылый быт,
Капризы, дети, бабьи слёзы
О том, что медь не серебро.
В итоге Santus, Lacrimoso
Взамен "Женитьбы Фигаро".
Мужчинам многого не надо.
Мужчинам многое нельзя.
Везде, где дышит мир на ладан,
Ищите женщину, друзья.
Шучу.
А как на самом деле
Не знаю.
Правда наших дней
Одна:
Ну, кто бы знал Сальери,
Когда б не Моцарт Амадей?
 

 

38. Странный тип

В час полночный, когда о себе заявляет усталость,
А условный петух не кричит, потому что охрип,
И прохожих уже вне притихших квартир не осталось,
На работу идет неспеша удивительный тип.

Не желая зевать и храпеть на помятом диване,
Как соседи по дому зевают, а после храпят,
Старомодный цилиндр и такой же сюртук надевает
И меняется весь - от макушки в цилиндре до пят.

Рядовой гражданин, неприметный в обычное время,
Он теперь персонаж ненаписанных сказочных книг.
Он уходит в полет разгонять беспросветную темень
И в кромешной ночи рассыпать путевые огни.

Монгольфьер у него отродясь не похож на другие:
В роли шара луна и она же дорожный фонарь.
Уповает летун на подручные стропы тугие,
Чтобы те пронесли до утра через холод и хмарь.

А в пучине небес ветер злится и воет натужно,
Предлагая забить и вернуться в домашний уют.
Только верит чудак, в то, что это кому-нибудь нужно
И что где-то огни путевые отчаянно ждут.

 

 

 

39. Простой-непростой маршрут

Сегодня тяжело глаза открыть. 
Куда девалась боевая прыть?
На непогоду что-то ногу гложет...
Но голень не достать ему рукой –
Безжизненно висит рукав пустой,
И боль в ноге его фантомна тоже.

Одной рукой протезы пристегнув,
Встаёт. К нему бежит собака Гуф
И тащит к двери за полу пижамы.
Они потом вдвоём гулять пойдут:
Квартира-двор-вокзал – простой маршрут.
Им не впервой встречать состав – тот самый.

Так важно знать, что кто-то уцелел
И выжил, несмотря на огнестрел!
Боец не плачет – просто ветер колкий. 
Рассудит время, кто в чём виноват.
Укором – искалеченный солдат
И пёс, спасённый им из-под осколков.

 

 

 

 

40. Кашеобразное

Каша в душе и на улице тоже каша. 
Гончие птицы на небе клюют овёс
ближних созвездий, которыми мир украшен
по-новогоднему, чтоб Дед Мороз принёс
хлеба и зрелищ. И хватит, зачем нам больше - 
в руки не влезет, ногами не обойти. 
Мягкие тапочки, шаль и горячий борщик 
и на экране привычный рекламный тик... 
Вроде порядок, прогнозы вполне стабильны - 
дождь с мокрым снегом, а к вечеру снег с дождём. 
Только сидит в долгом ящике счастье-ссыльный, 
дни на стене процарапывая гвоздём.

Каша в душе и на улице тоже каша. 
И не поноешь, что холодно, никому. 
Гончие птицы на небе хвостами машут, 
чтоб отогнать надоедливых белых мух...

 

 

41. Дедушка-вамп

"Моя бабушка курит трубку
И обожает огненный ром...
... У неё ничего не осталось,
У неё в кошельке три рубля" 
«Моя бабушка курит трубку» Гарик Сукачёв

Уж не бабушка, нынче дедушка
У Алисы гриппует с трубкой.
Но грибковый настоем лечится,
К абордажу готовит шлюпку.

И пускай пук шиньона – венчиком.
Испускает не ароматы,
С Роджер-Гариком словом венчана;
И конечно же, слово – матом.

Но зато что-то там останется,
На мосту грёз звуча там-тамно;
Нам не слышное, стран Оз тянется
Страньше странного иностранное.

Уж не бабушка, нынче дедушка
В небо коптором – дымом трубки.
Нет в хрущёвке ни рома с хлебушком…
Ни корыта разбитой шлюпки.

 

 

 

42. Привет

Ага, привет! Живу, а как ещё?..
Хотя Создатель, кажется, смущён,
взирая сверху, как я тут корячусь, 
изображая лёгкость бытия, 
не замечаю выбоин и ям, 
и мню себя и слышащей, и зрячей. 
Встаю и снова - па и фуэте. 
Мой неизменно правильный тотем - 
лихая белка с краденым орехом, 
который ни припрятать, ни разгрызть. 
И неизвестны правила игры, 
и кажется, что цирк опять приехал
в наш городок, чтоб стало веселей
идти вперёд, немного по земле, 
ну и чуть-чуть по небу, задевая
макушкой тучи. И в который раз
промокнуть, сочиняя свой рассказ
о том, как я иду, забот не зная.

Ага, привет! Живу, а как ещё?

 

 

 

43. День

Я из обрывков лета день крою –
каким он был, ромашково-беспечным –
где места нет привычному вранью,
а каждый тихий вдох впадает в вечность.

Я примеряю яблочный рассвет
к тягучему, чуть терпкому закату,
где нет обид, прощений тоже нет –
ни ты, ни я ещё не виноваты.

Небесный развевающийся шёлк
разглажу так, чтоб без единой складки –
и вспомнится, как было хорошо
под ним вдвоём, так маятно и сладко.

Стеклярусная стая журавлей
летит, курлыча, по лазурной глади,
а мы, смеясь, запутались в траве,
и тает свет в твоём зовущем взгляде.

Всё это было, было... А сейчас
от прежних дней скользят по дому тени,
где я и ты, но нет привычных нас.
Ромашки – просто сбор сухих растений.

…Так страшно оказаться на краю,
и кажется, что проще – сразу в омут.

Я из обрывков счастья день крою,
и нас с тобой сшиваю по живому.

 

 

 

 

44. Время мотыльков

Скончался день и был таков,
Настало время мотыльков,
Летящих к свету.
Они зовут меня с собой,
Но я-то знаю, на убой
Прогулка эта.

И тем не менее лечу,
Себя похлопав по плечу:
Не дрейфь, дружище!
Не выдаст бог - свинья не съест.
Оставь насиженный насест
С насущной пищей.

За быт убогий не держишь.
Пошли спокойно эту жизнь
Куда подальше.
Махни не глядя низ на высь
И в ней по полной оторвись
От всякой фальши.

И вот я в стае мотылей.
Она толпы людей милей -
Ни ссор, ни злобы.
Здесь ближний ближнего не жрёт,
А правит бал, наоборот, 
Любовь до гроба.

Глазам не верю, но летим.
И жар от лампы – пофиг дым
В ночи летящим.
И пусть недолог наш полёт,
Душа у каждого поёт
О настоящем.

 

 

 

45. Без выхода

Поматросил, бросил… 
И попал: 
Трёхгрошовый мяч в корзину падает. 
Карты не берут, а только нал. 
Ну и пусть – вину поделим надвое.

Словно трубачи под фонарём, 
запрокинув головы к медведицам, 
Стих допьём и прозой допоём 
про вокзал, с которого не едется.

Про вокзал, где никого не ждут, 
где пути невыносимо пасмурны,
где себя не жаль, но кофе – жуть,
некуда бежать, и встречи наскоро.

Слёзы выжигают, как напалм, 
все слова, живущие меж строчками.
Дорогая, я бы не пропал, 
если бы не поезд обесточенный.

А теперь – стихи, корзина, стыд. 
Карты не показывают выгоды. 
Остаются осень и листы: 
без меня, тебя, без слёз, без выхода.

 

 

 

46. Пустота

Сколько пустот умещается в кулаке? 
Можно твердить попугаем «окей, oкей», 
выучить каждую точку на потолке, 
и постоять на карнизе, вдыхая вечер. 
Можно у сонного города взять взаймы 
улиц, дорог, фонарей и домов немых,
и тротуаров заснеженных у зимы, 
долго гулять, потому что заняться нечем. 
Можно сидеть просто так и считать ворон, 
серой гуашью рисуя пустой перрон, 
солнце обгрызть равномерно со всех сторон, 
рот обжигая, чтоб больше уже ни слова: 
классно, ништяк, и тэдэ, и тэпэ... Звонит
не телефон, а будильник - и леший с ним. 
В этой квартире вы с ним всё равно одни. 
Новая жизнь, и будильник в ней тоже новый. 
Новое здрасьте соседям, и новый шарк
нового дворника старой метлой. Спешат
новые дни, замедляя немного шаг
у поворота дороги к другому дому. 
Можно привычно свернуть и уткнуться лбом 
в тёмные окна. Потом, постояв столбом,
ехать обратно, баюкая свой облом,
тем же маршрутом, до тошноты знакомым.

 

 

 

 

47. Яблоко

За годом год, едва забрезжит свет,
Он, вглядываясь в даль, считает вехи.
Сбиваясь, шепчет – суета сует.
Всё суета – в ответ бормочет эхо.

Он помнит многоликий пряный сад,
Наполненный любовью и покоем.
Вернуть бы всё, вернуть бы всё назад –
Туда, где благодать ещё знакома,
Однажды вдруг очнуться ото сна, 
Где может сгинуть мир за полминуты.
…То яблоко. Ах, если б только знать –
Пусть съели б все, от древа не убудет.

Земля пылает. В небе бродит дым.
У воронов недолгое затишье…
Вода скрывает старые следы –
А ты, сынок, а ты меня простишь ли?
Ошибка за ошибкой – мне так жаль.
Ничто и никому уже не страшно…

И тонет мир. И молча смотрит вдаль
Ненужный Бог в кораблике бумажном.

 

 

 

48. Мотыльковое

Опять пишу в твоих чистовиках, 
что жизнь моя спокойна и легка, 
и что давно журавль в моих руках
сидит послушно. 
Что дождь идёт и я иду с дождём -
туда, где вечер никого не ждёт. 
И телефонный провод повреждён 
драчливой клушей,
что по весне нам вывела цыплят. 
Уже взошла пшеница на полях. 
И даже, знаешь, больше не болят 
колени к ночи. 
Ты не звонишь, я знаю отчего. 
Ругаю клушу - что за существо! 
Ращу цыплят и жду, что ты вот-вот 
вернёшься. Впрочем 
я не грущу, я шарф тебе вяжу. 
Промчится лето - суетливый жук. 
Качнет ноябрь, унылый соплежуй, 
тоски качели.
Но с ним и ты придёшь, наденешь шарф, 
и мы пойдём, подстраивая шаг, 
чтоб чуть замедлить наш безумный шар, 
чтоб мы успели
сказать друг другу важные слова: 
мол, жизнь мольбертна - можно рисовать
всё, что понятно всем как дважды два 
и неделимо…

Вот только здесь, в моих черновиках, 
совсем другое. И дрожит рука.
Я так устала верить мотылькам, 
летящим в зиму... 

 

 

 

49. Призрачное

Мы играли – как бы вместе,
Но на разных инструментах.
Ты все больше на рояле,
Я же к скрипке тяготел.
Каждый был невольник чести,
Заводясь одномоментно
В неестественном реале
Обрученных наших тел.

Ты в своей атласной шали,
Я в приталенной жилетке
И, согласно этикету,
Оба в пышных париках,
Мы друг друга заглушали,
Подбирая ноты метко
И швыряя оппоненту
До мозолей на руках.

Сумасшествия на грани,
Мы вовсю давали жару,
Подавив к партнеру жалость -
Одновременно, вдвоём.
Му играли и играли,
Но при этом наша пара 
В зеркалах не отражалась,
Словно не было её.

 

 

 

 

50. Налегке

В карманах лето, солнце в рюкзаке. 
А я иду ни с кем и ни за кем, 
и небо брассом плавает в реке, 
вздымая волны. 
Упрямо тащит муравей бревно, 
а на тропинке выложил панно
из листьев кто-то. Богатырский сном
спит ветер вольный. 
Иду себе вдоль ленты голубой. 
Трещат сороки мне наперебой
о том, как славно быть самой собой
и улыбаться
сорокам, соснами, небу, муравью. 
Иду куда-то, может быть на юг, 
иду и басом о любви пою. 
Уже раз двадцать
одну и ту же песню. Пусть медведь
сумел на ухе даже посидеть, 
взяв слово, что я петь не буду впредь. 
Не удержалась... 
И вот иду ни с кем и ни за кем. 
Без чемоданов, сумок - налегке. 
Но ни следа вдоль речки на песке... 
Какая жалость.

 

 

 

51. Размышлизмы ни о чём

Меня вчера тоска взяла за грудь:
Ни сесть, ни лечь и даже ни вздохнуть.
Все стало пресно, всё постыло так,
Как ежедневный завтрак доширак.
И бабочек шуршанье в животе,
И глупые, ненужные, не те
Слова, что разлетелись тут и там,
На крылышках поднявшись к небесам.
Завалы старых и затёртых книг,
И те, в чью суть я так и не проник.
Палас не чищен и хомяк не спит,
У рыбок Гуппи очень бледный вид.
Наш мудрый кот опять к окну прилип:
Грустит, не ест и не гоняет рыб.
Мы ждём упорно, ночи напролёт,
Когда же наша золушка придёт.
Но золушку уносят поезда
В чужую даль, в чужие города.
Часы идут, идут, а верный кот
Хозяйку день и ночь упрямо ждёт...
Снега, снега. Кругом одни снега:
Белёса даль, белёсы берега,
И дальше будет, хоть живи до ста,
Гореть в окне холодная звезда.