Лестница Эшера

Когда завяжет ночь истомой-
оскоминой лучи луны,
заплачет ангел невесомый, 
чьи щёки влажные бледны.
Печалью смутной раздираем, 
откроет рваную тетрадь –
ко мне приставлен светлым раем 
ошибки жизни исправлять.
Да что возьмёшь со стихоплёта, 
раз он стервец и баламут?
А ночь тиха, идёт работа 
и слёзы райские текут.
Ну что ж ты плачешь, ангел милый, 
так горько, словно ты и я
над зарифмованной могилой 
и на задворках бытия?

Когда б не пела мне Эрато 
свои античные хиты, 
и я, дурак, запанибрата 
не перешёл бы с ней на «ты»,
тогда и сам не пел бы песен 
и не бросал стихи во тьму,
но мир без них не интересен 
и не понятен никому.
И над оставшейся страницей, 
и над огрызками стишат
ночная птица суетится 
и реки времени спешат.
И говорит земной хранитель: 
«Зачем, поэт, в который раз
ты распустил слова на нити 
и буквы алые растряс?

С душой, полученной на вырост, 
твердил на голубом глазу,
что, мол, Господь тебя не выдаст 
чужим, которые внизу…
Свинья не съела, глаз не вытек – 
тебе наука. Знаешь сам,
она умеет много гитик, 
что и не снились мудрецам.
Но скоро встанет утро. Птицы 
вспорхнут в эмалевый зенит,
хрустальный иней заискрится 
и детским смехом зазвенит.
И ты, дивясь на самом деле 
такому вот житью-бытью,
возьмёшь прошедшее, разделишь 
на боль фантомную свою –

останется любовь». Некстати 
кропит слезой мою тетрадь
мой ангел. Я не математик, 
чтоб в прошлом частное искать.
Флешбэки мне проели плешь и 
под мерзкий хруст широких жвал
брожу по лестницам, что Эшер 
в ночном бреду нарисовал.
И слово обоюдоостро, 
зажатое в моей горсти,
шепчу его, а слышу просто: 
«Прости, прости, прости, прости…»
…Светлеет в городской пустыне – 
идёт любимый час для всех
поэтов. Серебрится иней. 
И детский смех.
И детский смех.