Если мама учитель, а папа фабричный парторг,
то их дочка Оксана под Пасху у нас ночевала.
И мы с ней отмывали от солнечной пыли порог
и вдыхали весну вместе с духом печёного сала.
Становились на цыпочки, мыли оконный косяк
и тянулись то к небу, то к криво прибитой дощечке,
и Оксана сказала, что в церковь теперь нам нельзя,
потому что мы ели разбухшее тесто за печкой.
Выключались зачем-то на Пасху в селе фонари,
но как-будто сияли белёсые пятна платочков.
Еле видимый свет над заборами робко парил,
и мы тоже с Оксаной парили от кочки до кочки.
Разливался весёлыми волнами переполох —
выставляли нарядные люди рядами корзины.
Ну а мы улыбались, в ответ улыбался нам Бог,
мы христосались с ветром вовеки и присно, и ныне.
Меж церковных дверей рыскал тёплый елейный сквозняк,
только нам, окроплённым, отсюда идти не хотелось,
но, отдав служке рубль, а нищему деду пятак,
мы с Оксаной летели домой, и заря загорелась.
За столом вновь молились и ели от пуза кулич,
выпивали компот за яичную нашу победу,
забирались на белую печь на отшибе земли,
засыпали за миг…
воскресали поближе к обеду.