На площади в снегу лежали в ряд
Потрёпанные, мокрые, живые.
И сыпал трут эсэсовский солдат
На них, как соль на раны ножевые.
Иван, Владимир, Фёдор, Николай,
Лев, Алексей – их было столько разных!..
Чужая речь звучала, словно лай,
В последний чёрный вечер перед казнью.
Огонь взметнулся, и раздался стон.
Попятился назад фашист сутулый.
В дыму исчезли Ася, Родион,
Андрей, Оксана с парубком Вакулой.
Вдруг кто-то с криком бросился в костёр,
Но обжигал ладони он напрасно:
Штык-нож, его пронзивший, был остёр,
И снег внезапно стал багрово-красным.
А я в толпе, не узнавая лиц,
Оправдывая слёзы едким смогом,
Смотрел, как гибнут тысячи страниц,
Но и помочь бы вряд ли чем-то смог им.
Чернее сажи стали небеса,
Вина сковала сердце, как вериги.
Рвались беззвучно в вечность голоса,
Когда сгорали, корчась, наши книги.