КГП-2026. 3-й тур. Голосование

Изображение

Форма для голосования 

Выбираем от 3-х до 13-ти произведений в шорт.
Трём из выбранных можно дать 1-е место (+1 балл)

Каждое произведение проголосовавшего автора получает один доплнительный балл.

NB: Голосовать за себя или за игроков своей команды нельзя.

Голосование продлится до 20ч мск 29 июня.

=================

== Конкурсная лента ==

=================

1. 1980

Пионеры не верят в наличие рая и ада,
только песни поют да картошку пекут на костре.
Начинается август, кончается Олимпиада
и опять мужики забивают козла во дворе.

Чёрно-белый «Рекорд» установлен на тумбочке хлипкой,
мама в пёстром халате и папа в семейных трусах
наблюдают, как толстый медведь с виноватой улыбкой
навсегда улетает в свой сказочный лес в небесах.

Пионеры, во что захотите вы, в то и не верьте,
что в итоге получится, каждый пусть выяснит сам.
Лично я убеждён, что вот так же и я после смерти,
словно шарик воздушный, однажды взлечу к небесам.

2. август

стареешь, дряхлеешь ты, как ни крути.
ползёшь и кряхтишь, с девяти до шести
торгуешь лицом неумытым
и дремлешь под офисный кофе, но вдруг
является мир, невесом и упруг, –
и юность, и море, и мы там,

где солнце мазками на синей воде,
где нет перспективы за облаком, где
за гребнем недели не видно
почти ничего на холсте временном,
где август, пропахший фалернским вином,
с бенгальским огнём персеидным,

где строчки не связаны в прочную нить…
проснёшься, вздохнёшь и пойдёшь покурить,
да будут блаженными дни те
в изменчивой памяти. чёртова дрожь
в руках. не вернёшь, не вернёшь, не вернёшь,
вернитевернитеверните

3. Арбуз

Такой сезон, что прошлое плывёт.
Бродяга-память вытирает пот,
в расплавленном асфальте увязая.
Сливается цветной людоворот 
в 3D-объёме стерео-мозаик:
пусть это будет рынок. День седьмой.
Ряды ботинок, шали с бахромой,
тугой арбуз тревога разрезает,
неясная пока что мне самой.

Такое лето – в полусотне лет,
проливших на меня арбузный свет:
зелёный – сквозь листву, сквозь веки – алый,
и с косточками чёрных кастаньет:
прищёлкнут – и кого-то нет. 
Расчёт.
Монетка: реверс/аверс, нечет/чёт.
Ещё немного вечности? Пожалуй.
Пока слеза арбузная течёт.

4. Вам

Я часто  думаю о предках — несовременный человек.
О тех, кто был землице предан, кто на земле провёл свой век.

Я верю — по делам воздастся тем, кто кормил и голодал, 
Всем сгорбленным войной солдаткам, что в поле шли по холодам, 
Искали скудную возможность хоть чем-то прокормить детей.
И ползали, ища картошку, в земле в октябрьскую метель.

Вам, ожидающим пришельцев, боготворящим Интернет,
Я говорю: "Звезду пришейте на саван Родине — их нет". 
Ни вы, ни я, мы — не такие. Вы скажете — земля не та?!
Иваны, Лизы, Агриппины — могилы замели снега...

Желаю вам не знать порога, лишь шаг шагнёшь и — не солгать.
Ждут мать, жена живым-здоровым, ждут лес, река, но ты — солдат. 
А ты — озябшая солдатка, задача — дюжина картох.
Иди, ищи, тебе в задаток — метель, а в помощь — добрый Бог.

От горя — шаг шагнуть до счастья, дороги не предрешены.
Живите дружно, на прощанье вручаю часть своей вины:
Леса, деревья вековые, поля — не разогнуть спины,
Любовь и веру, песни, были. Жить завещаю, вам, иным.

5. Всё о’кей!

Предрассветный покой… 
Замер в сладкой истоме
сонный мир, потянувшись в пижаме цветастой…

Жизнь частенько похожа на карточный домик:
только тронь — тут же рухнет привычное царство.
И рассыплются дни, как игральные карты.
Лишь вчера пахло лето клубникой, жасмином,
тут и там разливались рулады пернатых,
а сегодня как будто прощаешься с миром. 
Строгий врач, показавшись бесстрастно-циничным, 
вдруг в тебя вбил гвоздём это страшное слово
и руками развёл, отправляя в больничку.
Рухнул мир!..
И подковы меняй на оковы…

…Свой бумажный кораблик, по трюмы набитый 
безотчётной тревогой, тоской и печалью,
весь размякший от слёз, на волну отпусти ты,
разбегись и сильней оттолкни от причала.
Пусть плывёт на закат… без тебя… пусть потонет.
Не решатся проблемы, пока ты на грани.
У надежды опора — не плот, не понтоны.
У неё, ты поверь, твёрдый грунт под ногами.

Сбросишь камень с души, гору с плеч и тотчас же
Чувство, словно тебя сто богов воскрешали.
И шепнёт Ангел твой, ошалевший от счастья:
«Всё о’кей! ТЫ — ЖИВОЙ!.. Остальное — детали».

6. Всё проходит

Там, где была земля, теперь вода.
Река пошла войной и убивает
Крутой обрыв, который был всегда.
А дальше — лес, от края и до края... 
Но пламя не останется в долгу. 
Придёт, когда не ждут его, не верят,
Что бросят дорогое на бегу, 
Снося с петель распахнутые двери.
А что там брать, когда сгорит дотла
И кров, и сад, и лес… Трава сухая
Трещит, как облысевшая метла,
Что выдохлась, метя весь мир до края. 
Скребя вовсю чувствительный покров,
И нанося царапины и шрамы,
Бьёт воздух, управитель всех ветров,
Носитель и трагедии, и драмы.
Но остановит мрачная земля
Его войну - бессмысленную, злую.
Замкнётся круг. И словно бы с нуля
Начнёт мой мир дурить напропалую.
И нет конца и края временам,
Что в суете рассветов и закатов
По кругу мчатся то от нас, то к нам.
Но всё пройдёт, что родилось когда-то.

7. Встретимся?

Липким кошмаром и потом
ночь отползает назад...
— Встретимся после работы?
Кажется, реже бомбят,
главное — быстро домчаться,
очень скучаем и ждём.  
Мало же надо для счастья,
были бы живы — и всё,
да уцелела бы крыша... 
— Тьфу-ты, типун на язык!
— Адрес-то новый  запишешь?
Улица Мира, тупик.

8. Второе пришествие

Анализ метаданных фото спутников сверяли с изначальным текстом Библии —  
что это — фича или баг? И путано пророчили триумфы и погибели.
По всем каналам (даже у Малахова) кричали о Втором Его пришествии.
А бабки у подъездов громко ахали и составляли списки происшествий:
из пятой Нинка — точно «простихоспади»;
в сорок четвёртой — молятся нечистому;
наш ЖЭК ворует прямо... да и косвенно;
а ведьмы —  в поликлинике врачихами…
И что ни день, то олигархи каялись и раздавали деньги всем желающим,
а те слетались страждущими стаями с хоругвями-молитвами к пентхаусам.
На МКСе все иллюминаторы украсили (для верности) иконами,
Совфед и Дума камни из-за пазухи, а также вклады, вынимали тоннами.
Пошли  самоотводы и в правительстве — отставки одного, второго, третьего. 
Ко вторнику очнулись телезрители от липкого дурмана многолетнего. 
Исчез куда-то патриарх со свитою!  Шептали в храмах —  «в скит на покаяние».
А паства — вмиг акафист перечитывать и совершать пресветлые деяния.
И как-то сами прекратились войны… «Прощай, оружие» и всё такое прочее.
Оставив генералов без медалей, весь фронт домой ушёл (включая срочников).

И говорят, Его в Ростове видели! И в Киеве, и в Западной Сибири...
Не зря народ назвал Его Спасителем — Мир был спасён.
И каждый в этом Мире.

9. Герасим

Ведет судьба почти глухонемая
Все дальше от сеньор и сеньорит —
Я небогат, немолод и небрит,
И мы друг друга плохо понимаем,
Когда пытаемся о чем-то говорить.

Моргаем бестолковыми глазами,
По-рыбьи пузырим словами рты —
Колышатся бока и животы,
Мы не звучим живыми голосами.
Мы тонем в плеске сладенькой воды.

И жизнь ползет, съезжает по наклонной:
Аптекарские грядки, Скучный сад,
Мычатники, и нет пути назад.
Звоню, чтобы молчать по телефону —
И слушать нечего, и нечего сказать.

Поеду в глушь, в Большое Фигуново,
Подальше от столиц, под Кострому —
Читать и думать, что-нибудь пойму.
Возможно, заведу себе корову.
Конечно, назову ее Муму.

10. Далёкое

Далёкий мой, я не плыву к тебе:
бриг обветшал и перетёрлись снасти...

... на старой карте точка Б - Тибет, 
укроюсь там под Крышей мира – здрасьте! 
Из точки А - панелька, лифт, подъезд - 
я выхожу и шлёпаю по лужам. 
Сидит на крыше утро, звёзды ест, 
икает и ни с кем вокруг не дружит. 
В кармане куртки спит б/у тоска, 
рюкзак со скарбом трёт привычно плечи. 
Исписано так много разных карт - 
Тибет на каждой ноликом отмечен. 
Логичней вроде крестиком, но нет: 
опасно это - им в игре без правил
безбожно крапит свой парад планет
гадалка жизнь, о будущем картавя.
Мол, этот путь не стоит начинать: 
дороги дрянь - то рытвины, то кочки, 
и только выдающимся чинам
соломку стелют.
Вижу след сорочий
на первом нерастаявшем снегу, 
как будто иероглифы рассказа 
о том, что всё, возможно, будет гуд -
когда-то же бывает в жизни гуд,
пусть хоть чуть-чуть и далеко не сразу. 
Далёкий мой...

11. Демоны Ангелины

«Срите давайте» – конечно, давно не тема, но 
сценарий запомнится критикам и врачам. 
У Ангелины на поводках три демона: 
тянут в три разные стороны и ворчат.

Первый достался в наследство от буйной тётушки 
(вместе с долгами, полцарством и топором):
тянет на подвиги так, что добра не ждёшь уже – 
выйдешь из платья на площадь… а там народ.

Двое других – привет из трущоб окраинных, 
братцы-щенята, сосавшие суку-смерть.
«Час на прощание с детством тебе украли мы, 
если готова, то можешь ещё успеть».

Геля прощается – с куклами и обидами, 
с первыми книжками, мишками на тахте, 
страхом, стихами, иллюзиями разбитыми.
Крибле и крабле, и грабли всё те же… те.

Неожиданно хочется выкрасить школу в розовый, 
сжечь все учебники и прогулять физру.
Демоны метят стихи и разводят прозу, и 
смотрят в хозяйку 
как в зеркало. 
И не срут.

12. Железнодорожное

Над тамбуром качается звезда.
Я с детства ненавижу поезда —
они разлучники вне сострадания.
Их повелитель — Витебский вокзал,
с которого ты часто уезжал,
а я махала вслед, прижавшись к маме.

И молча мы потом брели к метро,
и съёживалось горечью нутро,
и слёзы, высохнув, тянули кожу...
А небо раздавало мелкий дождь,
который и на дождь-то не похож —
невнятный, еле видимый горошек.

В какие не бросало бы места,
я с детства ненавижу поезда.
Они — мои свидетели и судьи.
Бегут себе... тыдым-тыдым-тыдым,
несут тоски и безнадёги дым
в суровой неприкаянности будней.

13. Жемчуг

Взяв классический размер
валедикций (например,
провожал в последний путь
кто-нибудь кого-нибудь
и старался изо всех
с плача перейти на смех),
я решился (скор и глуп)
тронуть ту, которой люб.

«Сколько раз моих объя-
тий ты избегала – я
принимал твой траур и
(память – те же янтари,
в каждом свой сокрыт кошмар
или же иной комар)
страх деленья пополам
мира, воздуха, стола...

Но теперь, когда упрёк
из твоих прочитан строк,
то ответить только так
я способен (боли в такт
бодрый Блейковский хорей
бьётся в печени): скорей
вырастет Четвёртый Рим,
чем уста мы отворим...»

Перловицы две, поймав
мантией "I need your love",
жемчуг – каждая – растим
(я с другой, она – с другим).
Гордость и предубежде-
(смех!)-ние играют здесь
большее значенье, чем
страсть, доверие и честь.

По устройству перловиц
проще нам склоняться ниц –
не поднимемся со дна
(не один и не одна). 
Только если Время, взяв
нож, решится нашу явь
взрезать, жемчуг извлечёт
(обнулив взаимный счёт).

14. когда

Когда терпение и труд всё перетёрли:
воспели лужи, поругали вдоволь реки,
и, отказавшись от гуляний и застолий,
копейкой рубль сберегли для ипотеки
в стеклянной банке под соломенным матрасом…
Вдали от дообеденных ристалищ
узнала кошка, скушав, кто хозяин мяса.
Гусю сказали, что свинье он не товарищ,
Хотя пытался быть свинье он другом милым
и угощал её морошковым вареньем…
А ноги волка, безусловно, накормили,
И ворон ворону не смог испортить зренье…
Прозрачный воздух был тогда нежнее пуха,
Витал в нём кислород, полезный в малых дозах.
На воре шапка прогорела и потухла.
На радость лошади свалилась баба с возу,
на пыльном ложе, распластавшись в тихой неге
и закусив румяным яблочком, на лайте
платком махнула уезжающей телеге
и пробасила зычным голосом: «Прощайте!»
 

15. когда кончаются слова

…и было нечего сказать, и бесы лысые бесили,
перелопатив в кашу дня дела и помыслы твои.
когда кончаются слова, ты понимаешь, что бессилен,
что ничего не объяснил и ничего не сотворил.

а было слов – большой вагон и синий маленький трамвайчик -
ты их разбрасывал кругом, как будто щепки на ветру.
и вот однажды понял, что запас словарный порастрачен,
осталась только прядка нот, запутавшихся в дебрях струн.
и ночь.

а женщина ушла, слов нужных так и не дождавшись,
и не понявшая тебя, и не согретая тобой.
и ты остался – пассажир, на жизнь от поезда отставший,
такой молчащий ни о чём, несостоявшийся такой
осенний хмурый господин, пятно чернил на белом свете.
и ночь –
хозяйку холодов –
ты обнимаешь, как жену.

когда кончаются слова, ты выдыхаешь только ветер...
и тишину.

16. мавка

с каждым выкриком топора, 
с каждым лязгом саперной лопаты
вздрагивает лес у села, 
где трухой поросли дворы и хаты,
где в колодцах вода мертва, 
а в садах яблони, сливы, вишни
машут культями небу, розовому от вспышек.

сумерки приглушают свет, 
расставляют сети, удят туманы, 
окружают окопы, в которых таятся 
окаянные басурманы.
и тогда на охоту выходит дочь леса, 
манкая, словно сама природа.
волосы у неё вьющиеся, как ручьи, 
а глаза — топкие, как болота.
прикинется то сестрой, то невестой, 
омоет бойца печалью, возьмёт за руку,
и за ней безропотно, 
ломая папороть берцами, следует парубок
в конопатую льдистыми звёздами 
сердцевину чащи.
и бьётся у него за рёбрами 
птица с тоской щемящей.
с каждым вдохом 
плотнее деревья, чернее оскал звериный, 
с каждым выдохом 
шире озёрный плёс и зрачки трясины.
то ли охает филин, 
то ли пёс одичалый рявкает...

а с рассветом в тиши 
на осоке искрят слёзы мавкины.

17. Море

Это море настигнет всех, кто в него смотрел,
Кто хотя бы однажды пытался обжечься в нём.
Это море изменит тех, кто красив и смел,
Будоража своим темпераментом и огнём.
Ослепительное, неистовое, ничьё,
С гулким гомоном, с клокочущей ворожбой,
Кто в него войдёт, звенит ключевым ручьём,
Кто погрязнет в нём, не останется сам собой.
Это море не ждёт награды, оно всегда
Одурманивает, умиляет и благоволит,
Но к причалу неумолимо придёт беда,
Если тишь и горят безмятежные корабли.
И не нужно друг другу доказывать, кто из нас
Не почувствовал штиль, не принял его всерьёз.
Просто волны, рождённые штормом любимых глаз,
Превратились в угрюмое море прощальных слёз.

 
18. Не заслужила

Пожил до чёрта, устал, наверно?
Всегда в фаворе, всегда при деле. 
Я тоже, глянь-ка, пушисто-белая!
Не веришь? Вот ведь... Никто не верит.

А ты б не вёлся на то, что злая.
На взгляд прищуренный да усмешку.
В душе я, знаешь, какая Зая!
Но душу где-то забыла в спешке.

Легко обидеть, вины не чуя. 
Почти не больно. Почти привыкла. 
Обычно спиртом себя врачую. 
Ещё работой без перерыва.

Снаружи сажа, снаружи копоть.
Копни поглубже — и сплошь алмазы!
Но все шахтёры и рудокопы,
Что попадались, — боялись грязи.

Так что, друг ситный, откроешь дверь мне?
Не тот ведь ангел, кто мягко стелет.
За свет, что вспыхнул в конце тоннеля, 
Платила трижды, включая пени.

Не заслужила? Идти обратно?
Лишь тот, кто любит, войти достоин?
Тогда до встречи, ключарь-привратник.
Давай, не кисни, приду с любовью...

19. Не провожаю

Впадая в пафос, килиманджарю,
Движенье жизни вовсю браня.
Но, попрекая, не провожаем
Ни я её, ни она меня.

Её немного — моё немало.
Она мне поезд — я ей вагон.
И пузырятся на дне бокала
То звёзды с неба, то от погон.

Она мне схемы успеха чертит,
Но точку света краснит на лбу.
Не поднимаем мы тему смерти.
На это точно у нас табу.

Какой судьба ни подкинет повод,
Какая б нить ни оборвалась —
Я зажимаю зубами провод,
Надеясь как-то наладить связь.

20. некрасивое

опять сижу всю ночь на кухне
при клаве рюмке и луне
башка от бреда в рифму пухнет
и тонет истина в вине

мозги тоскуют о порядке
бардак до печени достал
но хворый дух на ересь падкий
не хочет гад считать до ста
ему неймется и не спится
в насквозь прокуренной ночи
где кости съеденной жар-птицы
уже не косят под харчи

в боку ребро фантомно ноет
оттуда напрочь вылез бес
что нас завел на лодку к ною
по воле ветреных небес
для нас в воде писали вилы
любви историю стократ
но только лодку вдрызг разбило
о неприступный арарат

зазря в разбитое корыто
течет теперь за слогом слог
уже не станет шито-крыто
что автор так-таки не смог
остаться ли уйти красиво
одним движением лихим

и только бред кобылы сивой
всенощно косит под стихи

21. Непрощальное

Зачем ты спускаешься в этот мрак, 
Где криком беззвучным прошит не-воздух
И пепел кружит на семи ветрах,
Сплошной пеленой застилая звёзды?
По воле своей? По стопам других?
Причин для прощаний бывает много -
Намерений, может, и нет благих, 
Но ты продолжаешь мостить дорогу:
Ковыль, будто волосы мертвецов, 
Торчит меж камнями на каждом стыке.
Давно позабыли твоё лицо 
Твои персефоны и эвридики,
Никто в этой бездне тебя не ждёт, 
И некого кликать, и не с кем плакать...
Я тоже упрямо шагал вперёд,
В отчаянье бросив себя на плаху;
Не лёд одиночества жжёт в груди,
Не мёрзлая пустошь с неслышным воем,
А всё, что оставлено позади: 
Больное, горячее и живое.
Душе, переплывшей с десяток Лет, 
По-прежнему маятно до абсурда.
Забвения нет. И покоя нет. 
Очнись, повернись и беги отсюда.

22. Непрощальное, или Сказка о рыбаках

Резво идёт лодка, бьётся волна о борт.
В старой рыбацкой куртке лодку ведёт Бог.
Солнце ложится в воду. Звёзды на дне горят. 
Богу всю рыбу видно сквозь золотую рябь.
Свежестью тянет с моря, но на душе тепло.
Глади бескрайней масло режет, скользя, весло.
Дома жена и дети с щедрым уловом ждут —
Боги велели Богу в дом не пускать нужду.

В сумерках скрылся берег, мгла словно вязкий мёд
Бога большая рыба в зыбкую даль ведёт.
Он — и гребец, и кормчий. Взмах, и ещё раз —  взмах..
К легким обычно вёслам глиной налипла тьма.
Челюсти тьмы массивны, а плавники остры…

Дома жена-Богиня молится духам рыб.
Солоновато-сладок призрачный зов пучин —
Только Богини верят в сильных Богов-мужчин.

23. нервное

когда свободно в голове
легко сморозить, как отрезать
к чертям таблетки и настойки
от смерти эликсира нет
но вот не старый человек
бредёт к помойке от подъезда
бредёт к подъезду от помойки
никак не выкинет пакет

прижал, чтоб не ронять, к груди
чтоб не рассыпались лекарства
неслабо перетряс аптечку
но сколько можно, скоро ночь
мы уходили, он бродил
вернулись, он всё так же шаркал
и мы пошли ему навстречу
решив от всей души помочь

кричим ему – часа за три
вы тут протопали дорожку
вам надо покурить и смело
решиться выбросить пакет
а он в ответ нам говорит
я верил, что-нибудь поможет
не понимаю, что мне делать
не понимаю, что мне делать
не понимаю, что мне делать
есть всё, а мамы больше нет
 
 

24. Ной

Дождь без конца и без начала,
хибары тонут и амбары,
Ной суетится у причала,
встречая избранные пары.
Вот ограждающие ленты: 
- Не стойте, граждане так близко, 
сейчас проходят вип-клиенты, 
которые в начале списка. 
Куда же от потопа деться, 
у каждого свои заботы. 
- Возьмите нашего младенца! 
- Не можем, не хватает квоты. 
Ковчег уходит. Это точка 
над гребешковыми волнами. 
Мы машем кораблю платочком, 
а он давно уже не с нами.  
Потопы нам всегда некстати, 
нас тихо поглощают воды. 
Но пусть сойдут на Арарате 
толпою новые народы.

25. Пакеты

В каждой пыльной квартирке – такие найти несложно –
Где узорчатый тюль охраняет покой фиалок, 
Обязательно будет поскрипывать шкаф на ножках,
Шкаф из тех, что внутри озеркален, снаружи – жалок.

В этих старых квартирках хозяйки седеют честно.
И зачем-то пустые пакеты хранят годами,
В потайных закутках выделяют обычно место.
А зачем это надо – не помнят уже и сами.

Если спросишь – нахмурятся или ответят сухо.
Не твои, мол, пакеты, мы знаем, зачем их прячем!
И шуршит целлофан, вызывая весёлых духов…

Это, правда, так мило…
Но в жизни совсем иначе:

Доживут на шкафах ридикюли с потёртой кожей,
Дожирует последняя моль, полиняет память.
И тогда пригодятся пакеты, в них вещи сложат –
Не продать, не раздать, просто так в никуда отправить.

Я однажды пойму, что мой шкаф интернета старше, 
Что помыла пакеты, они на прищепках сохнут.
Я, конечно, всё выкину, будет почти что шабаш.
Но вздохну над последним пакетом – прощай, эпоха.

26. Памяти посреди

Памяти посреди 
посвети себе 
словно фонариком –
добрым солнечным днём, 
детским ярким воспоминанием:

Бабушка у окна 
смотрит во двор 
где ты качаешься на качелях.
Лебеди-гуси далеко ли вы? 
Куда же вы полетели? 
Люли-люли,
люди так укрывают горе
словно зеркало простынями. 
страхи внутри запрячут.

Я уже дышать не могу от боли: 
здесь теперь всё иначе. 
Серые обои, чужие кровать и шкаф,
только полы – скрипучие доски, те же.

Старая квартира полуразрушенный кенотаф 
детства с любимыми и навсегда ушедшими.

Обернись к подъезду, в темноте ожидая маму.
Дядя курит «Родопи», дым пуская в усы, колечками. 
И чего не привидится только, глядя на диораму 
старой хрущёвки с милыми человечками.

27. Плач Ноемы

«...И продолжалось на земле наводнение сорок дней и сорок ночей, и умножилась вода, и подняла ковчег, и он возвысился над землею...» 
(Бытие 7:17)

Полгода мне снились ушедшие лица:
вот доит корову Моше – наш сосед,
вот дочка его накрывает обед.
…Гремела гроза. Я желала забыться,
не слышать проклятие ливневых бед,

не помнить родных, позабыть о минувшем,
о том, что погибло под толщей воды:
саманные сёла, дороги, сады,
торговые площади, пашни, конюшни,
костры на холмах, кипарисовый дым.

Смертями проложены тропы к Эдему,
и там не кричат по утрам петухи.
Я нюхала мирру и листья ольхи.
Мне муж говорил: 
– Успокойся, Ноема.
Ты видишь людей, а Всевышний – грехи.

Он громко вздыхал, поднимался со стула,
заламывал пальцы – я слышала хруст,
и стон вылетал из обветренных уст:
– Не стоит сочувствовать псам Вельзевула!

И горько рыдал он, упав на колени:
–  Танхум наконец-то поправил забор.
Нехама цветами обставила двор.
И словно живые, не люди – их тени
вставали и с нами вели разговор.

И память вела не в конец, а в начало.
Июль. Виноградники, полные пчёл.
Народу от солнца легко, горячо.
– Зачем нам спасенье? – я криком кричала.
И дочка Моше пожимала плечом.

28. Поезда

Я верила тебе и маме,
ты верил только поездам
и мерил время поездами,
что грохотали тут и там.
Черниговский в четыре сорок,
гудел, как древнерусский дух.
Проснёшься, и стучит сквозь морок:
туду-дудух, туду-дудух.

Звонки, шлагбаум, семафоры…
Товарный в десять двадцать пять,
качаясь, двигался под гору,
к обеду проходил опять.
И, побросав велосипеды,
вдвоём бежали мы туда,
где рыщут сквозняки, и едут
без остановок поезда.

Легко карабкались по гребню,
по рельсам шли, как циркачи,
катились кубарем по щебню.
— Лечу! — кричала я. — Лечи! —
шутил ты весело. И после
мы целовались, а вдали
скрывался в облаках московский,
не отрываясь от земли.

Гнал ближе к вечеру, я помню,
монгольский, словно ураган.
И нам казалось — мчатся кони,
несётся степью Чингисхан.
Мелькали шторки, полки, люди.
Был фантастичным каждый миг. 
Искрилась колея до жути,
колёса пели нам — тыг-дык,

как жестяные барабаны,
как музыка издалека,
как ложки чайные в стаканах,
как с гор летящая река,
как растревоженная мама:
— Прошёл одесский — по домам!
…Ты мерил время поездами
и верил только поездам.

29. Последний путь

Берёзка колышет дредами,
Шелестит на пригорке мак.
Я прощаюсь со старыми кедами -
Волоку их в мусорный бак.

На крышу соседнего здания
Навалился локтями клён.
Осуждает моё расставание
Забытый в песочнице слон.

Старые дранные конверсы
Провожаю в последний путь.
Когда же это всё кончится,
Скажите мне кто нибудь.

Забор осуждающе скалится, 
Ухмылкой своей кривой.
Луна повернулась задницей
Осуждая поступок мой.

Заплутав меж помойными баками,
Потерявши и двор и дом,
Я повстречался с собакою,
А ещё с каким-то котом.

Вот так, в чаду расставания
Что-то, да обретёшь...
Сажаешь собаку в ванну,
И вместе с котом везёшь.

30. Попутная песня

Умчалось детство в голубом вагончике —
я помахала вслед платочком белым.
Ангины, куклы, косы — всё закончилось,
пора заняться настоящим делом.

Исчез в тумане и трамвай Желание,
а зрелость аттестатом помахала.
Утихли страсти, будто бы жила не я,
а героиня мини-сериала.

Попутчики из синего троллейбуса
с дистанции сошли на остановках.
Пытаюсь разобраться в этом ребусе —
кого бы я хотела видеть снова.

Горят вдали огни конечной станции —
моя карета превратится в тыкву.
Пускай хрустальный башмачок останется 
и топает в неведомый мне сиквел…

31. Пульсар

Сверхновая. Взрыв. И теперь мы уже не вдвоём.
Но тысячи лет мы горели единым огнём
И были звездой неделимой, хотя и двойной, 
С рождения связаны крепко орбитой одной.

И мы, мириадами искр загораясь впотьмах,
Всегда согревали друг друга в холодных мирах,
Две вечности плавно сливались в стремительный миг,
И наше безмолвие было похоже на крик.

Сплетались лучами и плавились общим ядром...
И даже теперь, разлетаясь в пространстве пустом,
Кружимся синхронно в предсмертном своем полусне 
И гаснем синхронно, но каждый в своей стороне.

Двойная распалась, мелькнула, как яркий болид.
А место разрыва космической лавой кровит.
И я погибаю во тьме – был смертельным удар.
Прощай, мой далёкий, навеки любимый пульсар...

32. Рояль

Посёлок брали с боем. Шли вперёд
Сквозь дым и копоть, взрывы без конца…
В разбитом доме приютился взвод – 
Всего четыре раненых бойца.

За ближний лес давно гроза ушла.
Сержант устало всматривался вдаль.
Вдруг под покровом битого стекла
Заметил в смежной комнате рояль.

Потёртый, с чёрной крышки содран лак,
Но целый и настроенный вполне. 
Сержант коснулся клавиш просто так,
И замер взвод, забывший о войне,

Что осень холодна, что Киев взят,
Про смерть и боль, кровавые бинты…
Звучал рояль, и каждый из солдат
Был с Людвигом Бетховеном на ты.

Застрекотал снаружи пулемёт,
Команда прозвучала: «Взвод! В ружьё!»
И оборвался музыки полёт.
Но каждый в сердце уносил её.

…А через день немецкий батальон 
Посёлок взял. Устраивать трактир
Пришли солдаты в тот же самый дом.
Сказал майор: «Das kann nicht sein – Klavier!»*

Он неспеша, забыв, кто – враг, кто – свой,
Сел за рояль – был неуёмным пыл.
И над разбитой, взорванной землёй
Вдруг «Вальс цветов» Чайковского поплыл…

_______________________________

*Das kann nicht sein – Klavier! (нем.) – Не может быть – рояль!

33. Рукавичка

В корзине с тёплыми вещами
укрылась тихая синичка.
Она увязла в рукавичке
на фоне шерстяного снега,
зимы не ведая годами,
в шкафу петляя четверть века.

Она тогда осиротела,
когда одну я потеряла:
случайно где-то обронила
у Павелецкого вокзала.
Сказать бабуле не успела:
вернулась — сразу хоронили.

Синичка в небо улетела…
Синичка бабушкою стала…

34. Спатифиллум

Ты приходишь, впуская в наш дом рассвет,
безмятежно целуешь меня в затылок.
Как дела? – говоришь,
говоришь – привет,
представляешь, там небо опять застыло,

как с цепи вдруг сорвался дурной апрель –
колобродит по городу в грязно-белом.
Ты ныряешь ко мне, говоришь – согрей! 
И в ответ откликается дрожью тело.

Вглубь мурашки бегут под твоей рукой,
суетятся, торопятся что есть силы.
И несёт нас всё дальше шальной рекой.
Распускается парусом спатифиллум.

С добрым утром – смеёшься, – ну всё, подъём.
Потягушки, чай-кофе, релакс под душем.
Мы выходим в апрель, мы идём вдвоём –
и неважно куда, и никто не нужен…

…Ты приходишь во сне, говоришь – привет.
Оседает рассвет, солонит ресницы.

Мир так пуст без тебя. Я за столько лет 
не смогла проститься.

35. Старые Стихи

1
Где-то в прошлом есть деревня, Старые Стихи —
Васильковое варенье, утро-лопухи.
Там в колодцах слишком много неба и воды,
Там ромашку на пороге не заметил ты. 
Рукомойник на заборе, под забором — брань,
И старинным мельхиором стелется туман.
Но что было робким счастьем, стёрто до трухи,
Никогда не возвращайся
в Старые стихи.
2
но однажды возвратившись 
в Старые стихи,
будь скромнее, ниже, тише 
высохшей стрехи. 
и жонглируя словами, 
тыча палкой в смерть,
осторожно, 
там же мама, бабушка, отец...
между строчек, грядок, в стоге 
вечные коты,
одуванчик на пороге не заметишь ты,
не заметишь как andante  
распрощался снег,
как явился элегантно
чёрный человек. 
никогда не возвращайся 
в Старые стихи,
никогда не редактируй 
первые грехи...

36. Старый.

Кривясь, хромаю, схожу на берег. 
Качает море косые сходни. 
Своей удаче уже не верю. 
Какой-то старый я стал сегодня.

Кораблик тоже совсем не молод. 
Ещё немного и мачта рухнет.
Куда нам с оным жара и холод, 
Пора болтаться, как мусор, в бухте.

Пора построить себе домишко,
Так, пятистенку с хорошей печкой,
Над самым пляжем, чтоб было слышно
Лукавый шёпот волны беспечной.

Прощай навеки, о, Амфитрита. 
Похоже, сдался былой любовник.
Забыл просторы морей открытых, 
Земель далёких порог неровный.

Секстант и карты, компас помятый
Рассыплет время на дне сундучном. 
И скоро станет на сердце гадко.
И скоро станет до жути скучно.

Забыл же пушки, пистоли, сабли, 
Курю, гуляю с тоской во взоре… 
Какого чёрта?! Куплю корабль. 
Найму команду. Отправлюсь в море.

37. Строка Бога

У поэта есть загашник - пара строк.
Это то, что за него придумал Бог. 
И лежат они в копилочке, пока
Не найдется богоравная строка.
И сравняются могуществом творцы.
И один творец велит другому: "Рцы!"
   Но бывает по-иному: много лет
К божьим строчкам возвращается поэт,
Восторгаясь простотой и красотой,
Но вздыхает обессиленно - пустой.
Он не спит ночами, просит - помоги!
Забери обратно эти две строки...
Бог смеётся:" Ты ведь шутишь? Или нет?
Попроси - авось поможет - интернет. "
И висят они - проклятье и укор -
Две строки, как прокуроров приговор,
Как прощание, звучащее в ночи:
"Не умеешь соответствовать - молчи."

38. Чай без бергамота

Я была полной мудачкой, когда умирал отец. 
Привозила ему осетрину и круто сваренный холодец,
пышные осетинские пироги и душистые узбекские дыни, 
словно он мне был не отцом уже, а маленьким сыном,
и мне нравилось его бесконечно баловать…
Он смотрел на меня смородиновыми глазами,
с трудом садился – так, что жалобно скрипела кровать,
я обещала, что вернусь через неделю, «вот только слетаю на саммит»…

Господи, сколько было в моей голове непроходимой чуши, 
откуда мне было знать, как провожать в нирвану родную душу –
я не верила, что можно вот прямо так – взять и умереть,
что под окном, как горлица на ветке, уже дежурила смерть, 
и я снова тащила неподъёмную сумку деликатесов,
а ему хватало пары ложек запаренного геркулеса 
и компота из простых абрикосов с пятнышками…

Мне бы просто сесть рядом на клетчатый плед с катышками
и послушать вместе «Сказки венского леса», 
оперевшись, как в детстве, на смуглое плечо,
вспомнить, как он будил меня в школу под «раз-два-три казачок»,
привычно заварить обычный, без всякого бергамота, чёрный чай –
и поговорить, и помолчать,
а потом найти в интернете милое старьё с молодой Быстрицкой
или что-то про Максима Перепелицу…

***
Пап, я выбирала себе туфли в обувном магазине,
(никак не могла решить – красные или синие),
когда через вибрирующий смартфон 
до меня дотянулся твой угасающий сердечный стук,
я бросила туфли и побрела в пустоту,
не оборачиваясь на зов продавщицы, 
понимая, что уже не успею схватить эту мерзкую смерть за капюшон
или за хвост эту неуловимую птицу…

Шла и почему-то вспоминала, как ты тепло называл Быстрицкую землячкой,
а Штоколову вдохновенно подпевал «Вечерний звон"...

Господи, пап, какой же я была мудачкой.

39. *** (Я бросил курить…)

Я бросил курить,
Но как выпью, так хочется.
Достал старый плеер - слугу одиночества,
Поставил компакт с инагентом Земфирою,
Медитирую.

Нервишки сдают на надёжность экзамены.
Внимаю словам: "успокой меня заново ".
Потом Наутилус и песня запретная:
Сигаретная.

Теперь это - ретро. 
Как счастье и молодость.
Я бросил курить....  
Мне недавно исполнилось...
А впрочем, неважно.
Привычка столетняя -
Предпоследняя.

Коньяк на столе.
- Три стакана наполните!
Я выпью один,
Никого больше в комнате.
Со мной не закурят, не вспомнят о здравии
Фотографии...

40. *** (Я знаю, всё когда-нибудь кончается...)

=========================================

Форма для голосования 

Выбираем от 3-х до 13-ти произведений в шорт.
Трём из выбранных можно дать 1-е место (+1 балл)

Каждое произведение проголосовавшего автора получает один доплнительный балл.

NB: Голосовать за себя или за игроков своей команды нельзя.

Голосование продлится до 20ч мск 29 июня.