КГП-2026: Приз Симпатий Прессы

И в парке так же холодно и мусорно,
и снег летит, и муторно, и не
уместна, в самом деле, эта музыка,
чудесная, чуть слышимая мне.
Алексей Григорьев

Весёленький треньк - эсэмэска полу,чена. 
И ты одеваешься быстро:
- Дела? 
Какие-то срочные?- время к полуночи. 
- Прости, это музыка в ночь позвала.

- Ты шутишь про музыку? Может, обидел чем? 
Тебя не пущу!.. -
Ускользаешь, как ртуть....
- Нет, ты не удержишь. Вот книжка про Медичей. 
Прочти перед сном. Помогает уснуть.

- Тогда я с тобою. Не буду обузою.
Я песен немало пою наизусть
- Со мной невозможно, в тебе мало музыки.
Ты очень хороший.
Я завтра вернусь....

Катись ты к чертям со своими советами!
Какая-то музыка!..
Снег за окном
Идёт и идёт...
Скоро время рассветное,
А я не забылся спасительным сном.

Себя ощущая пожизненным узником
Квартиры, доходов, всего, что блестит,
Ищу в интернете хоть слово о музыке,
Способной в объятья снегов увести.

в домино играют старички…
Алексей Григорьев

Вот в квартиру входит старичок:
палку – в угол, кепку – на крючок,
шаркает на кухню – скрип да скрип,
в банке плесень вгрызлась в чайный гриб,
на столе тарань и дохлый мух,
въелся в утварь крепкий бражный дух.

В комнате рассохшийся паркет.
На стене ковра лет пять как нет.
Пыльный патефон чихает, но
А. Клаво мурлычет «Домино»,
и теплеет взгляд у старика,
и не так дрожит его рука.

Молодость, прожжённая дотла:
деньги липли к пальцам, как смола,
звон бокалов, девочки, фурор – 
промотал – анкор, ещё анкор!
Рвал стихами души поэтесс.
В нём кутил Шекспир, да вышел весь.

Крякнул патефон – пошёл ты на...
И игла застыла. Тишина.
Горький вздох разрезал полумрак.
Смотрит старичок сквозь время как
мимо окон курсом на закат
на убой Макар ведёт телят.

Какая стынь на белом свете, боже мой,..
Алексей Григорьев

Боже мой, что ж такая усталость, такая стынь –
не осталось ни сложенных рук, ни путей простых,
оттого, что со всех направлений бушует норд,
оттого, что земля промёрзла до самых нор.

Больше не отогреть и не бросить последний ком,
отзвонив ни по ком, не смягчить, не пронзить штыком,
только слышен морозный треск, на земле порез:
вбить, вколоть, вколотить – но поставить крест.

Как вороний – глаз солнца пуст и ещё пустей,
и не топь, и не степь, нет тепла от забытых тел...
Боже мой, что ж такая стынь и такая тьма,
и зима за зимой продолжает тела ломать.

Зря ты просишь, мать – лишь бы тепло и сухо:
промороженная земля не станет пухом.

Не ангелы, а редкие прохожие
взлетают над заснеженной землёй.
Алексей Григорьев

Шквальный ветер (пока без осадков)
вдоль по Ленина тащит двоих.
Эй, Шагала косплейщики! Шатко,
но поребрика держатся. Ых!

Воскресенье... На улицах голо...
Шквальный ветер рекламу сорвал.
Кот орёт с фонаря "во весь голос"...
У врачей и пожарных аврал.

Кстати, рядом бывал Маяковский:
на втором этаже, третье спра...
Три баллады сваял о Свердловске:
"Здесь царя расстреляли. Ура!!!"

Тут же Чехов, в окно выпадая,
наблюдал, как по соли в санях
Магистрацкою улицей ралли
учиняли аршинники... Ах!

И такой же был ветер! Срывая
картузы, шляпки, чепчики... Эх!
Вон бюстгалтер летит. Вот живая
городская традиция. Всех

три столетья касается: зря ли
в кандалах декабристов вели
до Иркутска? А чтоб не взлетали
и держались российской земли.

И когда я подростком признаться
в чувствах пробовал девочке, зонт
поднял в небо её дважды двадцать
килограммов – и за горизонт...

Каждый житель здесь ветром помечен,
каждый третий анфас – Темунчин.
Коалиция ветренных женщин,
корпорация лёгких мужчин...

И один только ангел чугунный,
в двадцать первом в Каслях отлитой,
усмиряет привычный цугундер
недвижимостью и немотой.

Интересно, сегодня среда или пятница?
Помню, раньше в прихожей висел календарь.
Алексей Воскобойник

Мороз, как будто понарошку, 
Снежок, как чудо в решете —
Я по неведомым дорожкам 
Бегу к несбыточной мечте.

Искрит волшебное огниво, 
Январь расселся у костра, 
А мир большой и справедливый,
И жизнь, как бабушка, добра.

Перо, бумажные наклейки,   
Линейка, розовый мелок...
На дне пенала две копейки,
Как право на один звонок

Туда, где месяц белокожий 
Всходил в тринадцатый январь, 
И память, что в моей прихожей
Висел на стенке календарь.

Интересно, сегодня среда или пятница?
Помню, раньше в прихожей висел календарь.
Алексей Воскобойник

что сегодня – пятница ли, среда ли?
встали все часы – смотри не смотри,
времени сигналы не передали,
врут привычно даже календари.

счёт давно потерян – среда ли, пятница?
песенки знакомые, шутки пошлые,
время не стремится вперёд, не пятится, 
идентичны будущее и прошлое.

остаётся только одно смирение,
всё равно – что пятница, что среда.
воцарилось в наших краях безвременье
и теперь останется навсегда.

ходишь днём, как дурень, с зажжённой свечкой,
в пламени листок календарный корчится.
говорят, безвременье будет вечным
до тех пор, пока невзначай не кончится.

Интересно, сегодня среда или пятница?
Помню, раньше в прихожей висел календарь...
Алексей Воскобойник

Телефон разрядился, часы онемели,
до скончания дня не дожив пять минут.
Тишина разрослась, словно гнёзда омелы, —
безголосые птицы в них молча поют.

Прошагав до утра по пути циферблата,
из межрёберных строчек сложив алгоритм, 
разорвал календарь, чтобы вычеркнуть даты, 
и безвременья начал оттачивать ритм.

Вечерами смотрю, отодвинув портьеру,
как мелеет река свежевыжатых фар, 
и кого-то уводит по тёмному скверу
в никуда, не спеша, голубой сенбернар.

Этот ветер, пожалуйста, сдвиньте чуть в сторону –
Он в глаза мне упорно бросает песок...
Алексей Воскобойник

Это время, пожалуйста, сдвиньте чуть в сторону.
Неуёмно-беспечное, как динамит.
Приготовились к пиру голодные вороны,
Рассчитали песочно-минутный лимит.

Местность вяло кудрявится оптоволокнами.
Зелень льётся рекой в пустоту серых зон.
Здесь глазницы домов называются окнами
В них зияет насквозь небосвод бирюзой.

У песочных часов расширяется талия.
Это время беременно. Роды грядут.
Будет дочь — назовут, несомненно, Баталией.
Будет сын — на закланье войне отдадут.

Для чего ему имя, осколочку времени?
Позывной на шевроне. Тугие стежки.
Время снова и снова войною беременно.
Не впихнуть его полностью в злые стишки.

Встали правда и ложь за зубастые бороны.
Ищут мины вопросов в пустой борозде.
Время с ними. Прошу: «Отодвинься чуть в сторону!
Я хочу всё медали на них разглядеть».

Этот ветер, пожалуйста, сдвиньте чуть в сторону -
Он в глаза мне упорно бросает песок,
А я видеть хочу, как от жизни оторванный,
Тайный смысл опускается вдруг между строк…
Алексей Воскобойник

Опять проснёшься рано поутру,
А в голове звучит «шурум-бурум».
Ты можешь подобрать мотивчик вмиг
И петь, и верить - важное постиг…
Писать стихийный вздор, менять игру,
Взметнуться с ветром, стать ведущим вдруг.
Добавив в свой порыв живую страсть,
Почувствуешь - твоя строка остра.
И Вечности на пятки наступать
Отправишь строй стихов - шальную рать.

Вся жизнь сейчас – сплошной системный сбой,
Но ты творишь, довольный сам собой.
Бормочет в голове шурум-бурум -
Крылатый шалопай и свистодум.
То - ветер, опустившийся с небес,
К тебе в рассудок тихой сапой влез.
Он в такте пылкой, искренней строки
Надеется найти искусный штрих, 
Срывающий остатки здравых крыш.
Пиши, пиши. Да ты, похоже, спишь… 

Смерти нет, есть только переходы.
Елена Наильевна

май в начале жизни превосходен, 
ласков и красиво неказист,
первый ландыш и последний, вроде,
прошлогодний тополиный лист.
за окном шагреневое небо, 
в паутине капельки-драже;
ветер робок, молнии-плацебо, 
умирать не хочется уже.

в середине май немного скучен - 
средний возраст, кризис.
позади 
планы и победы, злые тучи,
знание, что ложь, а что - клади.
похудели толстые жировки
за тепло, за воду, за модем;
божьи просыпаются коровки,
умирать не хочется совсем.

старость мая, ласточки и чайки
обнаглели, правят горизонт.
нет апрелек, надеваешь майки,
снова ремонтируешь ремонт.
крылья для повторного полёта
требуешь у птицы гамаюн...

смерти нет, есть только переходы,
умирать не хочется,
июнь…

когда сжимается в точку мир
и сгинуть во тьме готов
с плиты кастрюльку с едой возьми
иди и корми котов
Елена Наильевна

Не примут, не поверят, не поймут.
Я не люблю котов и даже кошек.
Скажу – и рухнет мир за пять минут,
а Бог чихнёт, растерян и взъерошен.

Вдаль вытянутся лица – как же так?
Ну что за жизнь без нежностей кошачьих?
А может, я поклонница собак –
хотя б вон той, с хвостом в тугой калачик.

Осталось слишком мало от тепла
кого-то с разноцветными глазами.
В мои лет семь она жила-была.
Гулять ушла,
к своим ушла, –
сказали.

И пустота под маминой рукой.
И тишина заиндевевших комнат.
Зачем мне эта боль сейчас, на кой?!
Не думать, не испытывать, не помнить.

И без того трясёт на все лады,
как будто сглазил всех нас кто-то свыше…
Но во дворе обеда ждут коты –
и нелюбовь моя их не колышет.

…и кайф ловить от погоды лётной,
и напевать себе "тра-ла-ла".
Елена Наильевна

Термометр по-маяковски
зиме: «Ша, Временная! Слазь!»
На пешеходном перекрестке
блестит молоденькая грязь.

И грациозно, по-лебяжьи,
расправив по ветру носы,
над свечками многоэтажек
летят улыбчивые псы.

О, как им возвращаться сладко
в родные заводи дворов!
Щипать траву, детей за пятки
и на растяжку брать котов!

Псам перелётным страх неведом:
да чтоб там в жизни ни стряслось,
есть с прошлой осени, к обеду,
зарытая любовно кость.

Есть день — щенячий и пригожий,
есть Гастроном — не веришь? — тут,
кусками Краковскую… Боже!
Старухи к Пасхе раздают.

За зеленью влажных обочин
Где город идет напролом
Где каждый собой озабочен
Успехом, престижем, баблом…
Елена Наильевна

Идет нескончаемый бартер:
то утро, то спать всем пора.
Любое прекрасное завтра
становится серым вчера.
Работа у стрелок такая —
приблизить назначенный срок.
Щелчком, как мечом, отсекают
от жизни всё больше кусок.
И как не завешивай шторки,
жуя с колбасой бутерброд,
летит твое время под горку,
в пути ускоряя свой ход.
Полозья саней жизнью гнуты —
то март каменист, то среда… 
Мелькают секунды, минуты,
недели, сезоны, года
под музыку бабочки-польки,
а после — под ломаный бит. 
И было б всё классно, да только 
закончится данный   лимит.
Гейм овер как новая веха.
Обнимет тебя херувим:
ну вот ты, дружок, и приехал,
теперь дай скатиться другим…

...И белая собака-поводырь
ведёт тебя заботливо, как гостью,
по улице, зачитанной до дыр
уютными кроссовками и тростью.
Елена Наильевна

Пойду куплю абонемент
в беспечность. Ну а что? 
На небе высохший цемент, 
а в мыслях шапито. 
Идёт собака-поводырь, 
ведёт кого-то прочь. 
А на снегу твои следы
и только. Не помочь
тому, кто в комнатах пустых
включает ночники. 
Мостами выгнуты коты, 
котами выгнуты мосты
вдоль времени реки - 
не сразу даже различишь, 
ныряя с головой 
в морозную ночную тишь. 
По спинке снеговой
стою и глажу шаткий мост, 
мурлычет мост во сне. 
А утро пьёт брусничный морс, 
утаптывая снег, 
чтоб на утоптанном снегу 
улёгся старый пёс. 
И чтоб о прошлом ни гу-гу, 
ни в шутку, ни всерьёз.

Уходит вдаль, уводит вдаль
собака-поводырь
мосты, дороги, города, 
и все твои следы...

перестань пульсировать самым любимым именем
в голове моей
Елена Наильевна

Разве силой меня испытывали
на прочность
её агатовые
глаза,
разве важно, зачем изматывала
бессрочно
их антрацитовая
краса?
Если улыбка, жемчужинами
украшенная,
цвет ал,
всей вселенной заслуживала,
не спрашивая
ничьих похвал.
Для чего наветы ханжей сползали
излучинами
в кромешный ад?
где зеваки глазами,
по крови соскученными,
казнят.
Где перерождаются лица
в нескончаемую
вереницу
имён,
твоё имя вкрапится
в отчаяние
времён.
Там на чёрствой морали
грани высеченных
страстей
наше право на смерть попрали
между тысячами
смертей.
И теперь, когда неизменно вижу
глаза, иссушенные
от слёз,
я падаю к звёздам ближе
и ужинаю
тем, кто меня вознёс.
Обо мне говорили: “Он плоть от плоти
Его безрассудная”.
Говорили: “К субботе
от смерти спасут тебя
и её спасут”.
Но смиренно в ущелье лежали мы,
камнями изрезанные,
тленом изжаленные,
в мешке нагишом.
И только вороны не побрезговали
клевать мешок.

Алиса, в общем, гуттаперчева
И на побег едва ль отважится,
Живя в режиме ожидания,
Где всё пространство запаролено.
Лазоревка

Вопреки всяким домыслам глупой, досужей молвы,
Bсе зашквары и кринжи исходят из головы.
Но какая бы хрень ни случилась, ты, братец, не дрейфь.
Пусть не крут, словнo Крёз, не удачлив, как Герман Греф,

Пусть в дырявых карманах частенько гуляет сквозняк,
Лишь бы совести там оставалось хотя б на пятак.
Bсе гештальты закрыл — и гуляй, рванина, пляши!
Жди улётного кайфа — для тела, любви — для души…

...Пётр Первый подумать не мог, прорубая окно,
Что с прогрессом подсунут и мерзости нам заодно: 
Напомаженный мальчик-жеманчик там главный герой, 
С ним на пару Кончита козлиной трясёт бородой.

Педантично вбивается в нас этой дури лузга,
Развеваются радуги-флаги в незрелых мозгах,
И с младенчества ведает юная голова,
Что такое родитель Один и родитель Два.

Ты — к смартфону придаток, продвинутый раб соцсетей.
Там — идеи нам чуждые, мысли, призывы — не те.
И, пока прожигаешь ты юность свою, охламон, 
Из Петрова «окошка» глядит на тебя Овертон.

Алиса выросла из платьев,
из дома, улицы и города...
Лазоревка

…А весна бежит мурашками по коже и куда-то ускользает без возврата.

Королева Королёва не похожа ни на маму, ни на папу, ни на брата. У неё в глазах арктическая стужа, на лицо надета маска «не такая». Не надейся, ей давно никто не нужен. Но попался к ней - уже не отпускает.

Королёва – королева молодая, кожа белая, манеры непростые. Кто в глаза к ней попадает – пропадает, потерявшись в ледяной её пустыне. У неё ошибки-слёзы позади все, поразвеяны по улицам столичным.

Вот и ты, Семёнов, как-то заблудился. Только как – не знает даже пёс твой личный. Ты же вечно сумасброден был немножко, словно ветер - и свободен, и беспечен. По каким таким неведомым дорожкам ты забрёл сюда и думаешь о встрече?

Королёва блеском слов не соблазнится, не нужны ей ни улыбки, ни подвески. Перечитывает личности и лица, и уходит от любви по-королевски.

Королёва с побеждёнными не дружит. Душу выстудит – найдёт себе иную.
У неё внутри безжалостная стужа.
И тебя она, Семёнов, не минует.

В отражении столько света, что раме вровень,
кажется, всплеск руки – он польётся «за».
Солнце повсюду и нет ничего солнца кроме.
Женщина, улыбаясь, отводит глаза.
Лазоревка

Зевая, в дымку кутались холмы.
По небу сонных туч шагало стадо.
И солнце, в молоке лицо омыв,
росу лизало с листьев винограда.
Горячим и шершавым языком
касалось ягод липких полукружий.
И капал сок. И в перьях облаков 
мелькали искры солнечных веснушек.
Бессовестно короток бабий век.
И оттого пьянее бабье лето…
Смешавшись с соком ягод капал свет 
на грудь бесстыже-рыжего рассвета.
Здесь птицам петь и петь еще не раз.
Волос колосьям наливаться мёдом…

Лучи скользили дальше вдоль бедра.
И занималось сердце от свободы.
 

… едут в морг четыре трупа, два врача, 
едут дети, ветераны, времена, 
ордена и чемоданы. И она.
Михаил Свищёв

Как жизнь, порой, несправедливо
Пройдется с грацией слона!..
...Я ехал с девушкой красивой
В одном автобусе. Она
Взахлёб читала чью-то прозу.
Я ж, как утюг, пыхтел со зла,
Что волосы в тугую косу
Она зачем-то заплела.
А рядом ехали старухи.
От них болела голова.
И были волосы их сухи,
Как часто осенью - трава.
Их древний хор шуршал, как листья,
В час перед выплеском грозы.
И тусклых глаз усмешка лисья
Касалась изредка косы.
...Она сошла. Сказать излишне,
Что я глядел ей долго вслед...
Вот, если бы старухи - вышли,
А девушка с косичкой - нет.

Подготовлен был на совесть их ночлег,
проплывал в снегу по пояс их ковчег
Михаил Свищёв

Славно ведь жили и складно, и вот те на –
Утром настали последние времена.
Кто-то сказал, что с иконы Христос исчез,
Кто-то рубил для ковчега сосновый лес.

Пахло смолой, и огнём, и ещё мечом,
Все узнавали, билет на ковчег почём.
Ждали рассылку, что ветер убавил прыть –
Надо построиться парами, надо плыть.

Надо остатки времён удержать в горсти,
В горнии горы стремиться – грести, грести.
В белых пречистых снегах отыскать приют –
Там это вам абсолютно, совсем не тут.

Диск помутневшего солнца почти угас,
Стали детей обнимать, как в последний раз.
Сдали на руль для ковчега, но там на всех –
Кошкины слёзы, а к ним соловьиный смех.

Сдали на мачты, а после забрезжил свет.
Сгинул туман, посмотрели – ковчега нет.
Выпили водки, сказали: твою ж итить...
Лик на иконе нашли.
Стали дальше жить.

То ли хочется спеть, то ли чудится степь,
То ли время запуталось в конском хвосте,
Словно цепкий июльский репейник.
Михаил Свищёв

Словно рыба – в сети́ – наш ночной разговор.
Тёплый мальчик, я слышу симфонию гор
и урючную музыку улиц.
Говори! Я замёрзла в холодной Москве,
но с Ферганской долины летит суховей
и платаны на кухне проснулись.

Гаснет лампочка. Звёздная ночь голуба.
Мы срываем гранаты, и сок по губам
у обоих течёт, застывая.
Не цветы на деревьях – парча и виссон.
С потолка – на холмы опускается сон,
бьёт из крана вода ключевая.

Май сорвался с катушек, с привычной оси,
потому ли, согревшись дыханьем фарси,
я дышу абрикосовой далью.
Потому ли печаль, как изюм и халва.
Говори! Прикасайся словами к словам,
стань моим рубаи и скрижалью.

Шелкопряды танцуют. Дорога и пыль.
Не конфорка шуршит – это плачет ковыль,
и мерцает луна перламутром.
Только сколько ни дли эту ночь, всё равно
сеть порвётся, Москва постучится в окно,
и опустится холод под утро.

Эти руки, эти кудри, борода —
эмигрант из ниоткуда в никуда.
Михаил Свищёв

Здравствуй, старость! Я видал тебя в гробу,
На седой и неопрятной бороде.
Эмигрировав из детства наобум,
Я в итоге не пристроился нигде.

Жизни взрослой не пришелся ко двору
И по ней же оказался не у дел.
Отпылало море шапок на вору,
Хоть бродяга никогда и не сидел.

Ни на зоне, ни на троне – всё в бегах
От забора до обеда и назад.
А хотелось музицировать, как Бах,
И стихи писать, как Байрон аккурат.

Но ущучил, на стихах не проживешь.
Да и фугами питаться не в дугу.
А босячество и с голоду падёж
Западло желать и злейшему врагу.

Клинья больно колют зад, куда ни кинь.
Сковородка не подходит рыбке вьюн.
Очень хочется обратно в ползунки,
На худой конец, на школьную скамью.

Но нон грата - не хухры и не мухры.
Осознание саднит на склоне лет:
Выход есть, но только напрочь из игры.
А из старости живым дороги нет.

Но знаешь, бывают небелые ночи,
И даже небелые дни.
Алина Серегина

Простуду только водка лечит.
Таблетки пью, а толку — шиш.
Ползут, проходят день и вечер,
Которые не различишь.

Не завезли мороз и солнце.
Не прилетели снегири.
А фонари — один проснется,
Другой заснет и не горит.

Неубрана и неприкрыта
Сухая, серая земля.
Но жизнь идет, соседка Рита
За стенкой стонет ноту ля.

Сосед — в горах, алкает снега.
Февраль рогат и суррогат.
Воюют сани и телега,
А побеждает самокат.

Летит по парковым дорожкам,
Сходя от скорости с ума.
Зима толкает землю ножкой,
Живая, теплая Зима —

Глаза смеются, вьются кудри...
А я глотаю аспирин.
И будет ночь. И будет утро.
Когда проснутся фонари.

И ночь станет попросту временем суток,
Где звезды не так далеки . 
Алина Серегина

знакомые незнакомцы 
едва едва
касаясь словами 
воздуха между нами
мы стоим на ветру 
гуляет вокруг трава
что со всем этим делать дальше 
пока не знаем

здесь 
где дикие утки 
ивы и тишина 
на остатках полуразрушенного былого
рукой какого-то неизвестного пацана
вытатуировано изначальное слово

здесь антарктида камбоджа и магадан 
верблюды идут пешком 
через весь египет 
здесь зелёный бетон 
репейники и вода
и пока где-то там мкс 
бороздит орбиту

мы стоим 
в кармане мятная карамель
я делюсь ей с тобой
как особо ценным трофеем
ты глядишь на меня 
как никто никогда не умел
и звёзды становятся ближе  
как только они умеют

Я знаю, что мир неуютен, непрочен,
Но снова твержу об одном:
Поверь мне, что самые звездные ночи
Бывают за каждым окном
Алина Серегина

бармен был щедр – расплёскивал тепло
в холодное тончайшее стекло 
и улыбался дьявольски роскошно.
и разливалась дивная жара,
и начиналась новая игра, 
когда закончить вроде бы пора, 
но хочется ещё совсем немножко.

дуэль глазами, мимолётный страх
под ложечкой, признание в грехах
безмолвно тает в первородном блюзе...
и нота бесподобно высока, 
и терпко после каждого глотка,
и трепетно от нового витка,
а может, от нахлынувших иллюзий.

когда наступит облачный рассвет,
ты скажешь да, я не отвечу нет – 
и это будет время кульминаций.
на верхней точке кончится пунктир, 
и больше никаких плебейских игр –
пусть будет мир – мужской и женский мир, 
и никаких, что нам пора расстаться.

усталость тёмных сумрачных ночей,
где я ничья и ты ещё ничей,
закончится цветением рудбекий.
и пусть уже на подступах октябрь,
и туча, как огромный дирижабль,
таранит небо, обещая хлябь,
и ветер начеку, как строгий егерь...

смотри, какой прекрасный листопад!
жара на спад, а солнце нарасхват,
и хочется поймать залётный лучик.
прожить в тепле ещё один сезон,
ходить пешком за ближний горизонт,
кошачьим кормом потчевать ворон 
и свято верить – завтра будет лучше.

Я знаю, что мир неуютен, непрочен...
Алина Серегина

Заменю религию лирикией –
лирика ещё какая хтонь!
Наши корни злые и великие.
У чухонцев лучшая чехонь:
вяленая, масляная, щуплая
с липковатым рясочным душком.
Каждый погреб для неё кувуклия,
на зиму укрытая снежком.
Осмос, космос, хронос мимо катятся, 
Рыбий глаз пытается постичь
В(н)ешнюю распутицу, сумятицу,
Самую лирическую дичь.

Но знаешь, бывают небелые ночи,
И даже небелые дни.
Алина Серегина

А ночи случаются всякими,
есть белые  –  летом над Ладогой,
осенние – бурые в крапинку,
раскрашенные листопадами.  

Сумбурные ночи у юности,
ярчайшие, с фотоэффектами,
насыщенные до абсурдности
оттенками страсти запретными.

Белёсые ночи и длинные,
бессонные – стариковские –
таращат глазища совиные
и память питают обносками.

А серые – с мыслями едкими,
от них не вдохнуть и не выдохнуть,
проблемы разнятся расцветками, 
но все, все без стрелочки «к выходу»

Тревогой и сажей пропитаны
военные, чёрные, скорбные…
Молюсь про себя о несбыточном:
«Пусть утра у всех будут добрыми!»

Но знаешь, бывают небелые ночи,
И даже небелые дни...
Алина Серёгина

На площади в снегу лежали в ряд
Потрёпанные, мокрые, живые.
И сыпал трут эсэсовский солдат
На них, как соль на раны ножевые.

Иван, Владимир, Фёдор, Николай, 
Лев, Алексей - их было столько разных!..
Чужая речь звучала, словно лай,
В последний чёрный вечер перед казнью.

Огонь взметнулся, и раздался стон.
Попятился назад фашист сутулый.
В дыму исчезли Ася, Родион,
Андрей, Оксана с парубком Вакулой.

Вдруг кто-то с криком бросился в костёр,
Но обжигал ладони он напрасно:
Штык-нож, его пронзивший, был остёр,
И снег внезапно стал багрово-красным.

А я в толпе, не узнавая лиц,
Оправдывая слёзы едким смогом,
Смотрел, как гибнут тысячи страниц,
Но и помочь бы вряд ли чем-то смог им.

Чернее сажи стали небеса,
Вина легла на сердце, как вериги.
Рвались беззвучно в вечность голоса,
Когда сгорали, корчась, наши книги.

Взяв у вечности часок напрокат…
Александр Габриэль                                          

Город по горло в туман укутан.
Ночью до неба ближе.
Как ни дели на двоих минуты,
а ни одной нет лишней.

Время, что тянется еле-еле,
тут же спешит галопом.
Птицы как будто с ума слетели –
плачут, зовут кого-то.

Скажешь тихонько – не верь кликушам.
Я и кивну, и вздрогну.
Если сирена молчит снаружи,
можно открыться окнам.

Майский рассвет, как вишнёвый пудинг –
сладкий, как в дальнем детстве...
Пообещай, что мы точно будем.
Нам никуда не деться.

Пообещай, что вернёшься скоро,
выйдем гулять с собакой –
в самый спокойный на свете город...
Я поклянусь не плакать.