КГП-2026: Приз Симпатий Прессы

Подготовлен был на совесть их ночлег,
проплывал в снегу по пояс их ковчег
Михаил Свищёв

Славно ведь жили и складно, и вот те на –
Утром настали последние времена.
Кто-то сказал, что с иконы Христос исчез,
Кто-то рубил для ковчега сосновый лес.

Пахло смолой, и огнём, и ещё мечом,
Все узнавали, билет на ковчег почём.
Ждали рассылку, что ветер убавил прыть –
Надо построиться парами, надо плыть.

Надо остатки времён удержать в горсти,
В горнии горы стремиться – грести, грести.
В белых пречистых снегах отыскать приют –
Там это вам абсолютно, совсем не тут.

Диск помутневшего солнца почти угас,
Стали детей обнимать, как в последний раз.
Сдали на руль для ковчега, но там на всех –
Кошкины слёзы, а к ним соловьиный смех.

Сдали на мачты, а после забрезжил свет.
Сгинул туман, посмотрели – ковчега нет.
Выпили водки, сказали: твою ж итить...
Лик на иконе нашли.
Стали дальше жить.

То ли хочется спеть, то ли чудится степь,
То ли время запуталось в конском хвосте,
Словно цепкий июльский репейник.
Михаил Свищёв

Словно рыба – в сети́ – наш ночной разговор.
Тёплый мальчик, я слышу симфонию гор
и урючную музыку улиц.
Говори! Я замёрзла в холодной Москве,
но с Ферганской долины летит суховей
и платаны на кухне проснулись.

Гаснет лампочка. Звёздная ночь голуба.
Мы срываем гранаты, и сок по губам
у обоих течёт, застывая.
Не цветы на деревьях – парча и виссон.
С потолка – на холмы опускается сон,
бьёт из крана вода ключевая.

Май сорвался с катушек, с привычной оси,
потому ли, согревшись дыханьем фарси,
я дышу абрикосовой далью.
Потому ли печаль, как изюм и халва.
Говори! Прикасайся словами к словам,
стань моим рубаи и скрижалью.

Шелкопряды танцуют. Дорога и пыль.
Не конфорка шуршит – это плачет ковыль,
и мерцает луна перламутром.
Только сколько ни дли эту ночь, всё равно
сеть порвётся, Москва постучится в окно,
и опустится холод под утро.

Эти руки, эти кудри, борода —
эмигрант из ниоткуда в никуда.
Михаил Свищёв

Здравствуй, старость! Я видал тебя в гробу,
На седой и неопрятной бороде.
Эмигрировав из детства наобум,
Я в итоге не пристроился нигде.

Жизни взрослой не пришелся ко двору
И по ней же оказался не у дел.
Отпылало море шапок на вору,
Хоть бродяга никогда и не сидел.

Ни на зоне, ни на троне – всё в бегах
От забора до обеда и назад.
А хотелось музицировать, как Бах,
И стихи писать, как Байрон аккурат.

Но ущучил, на стихах не проживешь.
Да и фугами питаться не в дугу.
А босячество и с голоду падёж
Западло желать и злейшему врагу.

Клинья больно колют зад, куда ни кинь.
Сковородка не подходит рыбке вьюн.
Очень хочется обратно в ползунки,
На худой конец, на школьную скамью.

Но нон грата - не хухры и не мухры.
Осознание саднит на склоне лет:
Выход есть, но только напрочь из игры.
А из старости живым дороги нет.

Но знаешь, бывают небелые ночи,
И даже небелые дни.
Алина Серегина

Простуду только водка лечит.
Таблетки пью, а толку — шиш.
Ползут, проходят день и вечер,
Которые не различишь.

Не завезли мороз и солнце.
Не прилетели снегири.
А фонари — один проснется,
Другой заснет и не горит.

Неубрана и неприкрыта
Сухая, серая земля.
Но жизнь идет, соседка Рита
За стенкой стонет ноту ля.

Сосед — в горах, алкает снега.
Февраль рогат и суррогат.
Воюют сани и телега,
А побеждает самокат.

Летит по парковым дорожкам,
Сходя от скорости с ума.
Зима толкает землю ножкой,
Живая, теплая Зима —

Глаза смеются, вьются кудри...
А я глотаю аспирин.
И будет ночь. И будет утро.
Когда проснутся фонари.

И ночь станет попросту временем суток,
Где звезды не так далеки . 
Алина Серегина

знакомые незнакомцы 
едва едва
касаясь словами 
воздуха между нами
мы стоим на ветру 
гуляет вокруг трава
что со всем этим делать дальше 
пока не знаем

здесь 
где дикие утки 
ивы и тишина 
на остатках полуразрушенного былого
рукой какого-то неизвестного пацана
вытатуировано изначальное слово

здесь антарктида камбоджа и магадан 
верблюды идут пешком 
через весь египет 
здесь зелёный бетон 
репейники и вода
и пока где-то там мкс 
бороздит орбиту

мы стоим 
в кармане мятная карамель
я делюсь ей с тобой
как особо ценным трофеем
ты глядишь на меня 
как никто никогда не умел
и звёзды становятся ближе  
как только они умеют

Я знаю, что мир неуютен, непрочен,
Но снова твержу об одном:
Поверь мне, что самые звездные ночи
Бывают за каждым окном
Алина Серегина

бармен был щедр – расплёскивал тепло
в холодное тончайшее стекло 
и улыбался дьявольски роскошно.
и разливалась дивная жара,
и начиналась новая игра, 
когда закончить вроде бы пора, 
но хочется ещё совсем немножко.

дуэль глазами, мимолётный страх
под ложечкой, признание в грехах
безмолвно тает в первородном блюзе...
и нота бесподобно высока, 
и терпко после каждого глотка,
и трепетно от нового витка,
а может, от нахлынувших иллюзий.

когда наступит облачный рассвет,
ты скажешь да, я не отвечу нет – 
и это будет время кульминаций.
на верхней точке кончится пунктир, 
и больше никаких плебейских игр –
пусть будет мир – мужской и женский мир, 
и никаких, что нам пора расстаться.

усталость тёмных сумрачных ночей,
где я ничья и ты ещё ничей,
закончится цветением рудбекий.
и пусть уже на подступах октябрь,
и туча, как огромный дирижабль,
таранит небо, обещая хлябь,
и ветер начеку, как строгий егерь...

смотри, какой прекрасный листопад!
жара на спад, а солнце нарасхват,
и хочется поймать залётный лучик.
прожить в тепле ещё один сезон,
ходить пешком за ближний горизонт,
кошачьим кормом потчевать ворон 
и свято верить – завтра будет лучше.

Я знаю, что мир неуютен, непрочен...
Алина Серегина

Заменю религию лирикией –
лирика ещё какая хтонь!
Наши корни злые и великие.
У чухонцев лучшая чехонь:
вяленая, масляная, щуплая
с липковатым рясочным душком.
Каждый погреб для неё кувуклия,
на зиму укрытая снежком.
Осмос, космос, хронос мимо катятся, 
Рыбий глаз пытается постичь
В(н)ешнюю распутицу, сумятицу,
Самую лирическую дичь.

Но знаешь, бывают небелые ночи,
И даже небелые дни.
Алина Серегина

А ночи случаются всякими,
есть белые  –  летом над Ладогой,
осенние – бурые в крапинку,
раскрашенные листопадами.  

Сумбурные ночи у юности,
ярчайшие, с фотоэффектами,
насыщенные до абсурдности
оттенками страсти запретными.

Белёсые ночи и длинные,
бессонные – стариковские –
таращат глазища совиные
и память питают обносками.

А серые – с мыслями едкими,
от них не вдохнуть и не выдохнуть,
проблемы разнятся расцветками, 
но все, все без стрелочки «к выходу»

Тревогой и сажей пропитаны
военные, чёрные, скорбные…
Молюсь про себя о несбыточном:
«Пусть утра у всех будут добрыми!»

Но знаешь, бывают небелые ночи,
И даже небелые дни...
Алина Серёгина

На площади в снегу лежали в ряд
Потрёпанные, мокрые, живые.
И сыпал трут эсэсовский солдат
На них, как соль на раны ножевые.

Иван, Владимир, Фёдор, Николай, 
Лев, Алексей - их было столько разных!..
Чужая речь звучала, словно лай,
В последний чёрный вечер перед казнью.

Огонь взметнулся, и раздался стон.
Попятился назад фашист сутулый.
В дыму исчезли Ася, Родион,
Андрей, Оксана с парубком Вакулой.

Вдруг кто-то с криком бросился в костёр,
Но обжигал ладони он напрасно:
Штык-нож, его пронзивший, был остёр,
И снег внезапно стал багрово-красным.

А я в толпе, не узнавая лиц,
Оправдывая слёзы едким смогом,
Смотрел, как гибнут тысячи страниц,
Но и помочь бы вряд ли чем-то смог им.

Чернее сажи стали небеса,
Вина легла на сердце, как вериги.
Рвались беззвучно в вечность голоса,
Когда сгорали, корчась, наши книги.

Взяв у вечности часок напрокат…
Александр Габриэль                                          

Город по горло в туман укутан.
Ночью до неба ближе.
Как ни дели на двоих минуты,
а ни одной нет лишней.

Время, что тянется еле-еле,
тут же спешит галопом.
Птицы как будто с ума слетели –
плачут, зовут кого-то.

Скажешь тихонько – не верь кликушам.
Я и кивну, и вздрогну.
Если сирена молчит снаружи,
можно открыться окнам.

Майский рассвет, как вишнёвый пудинг –
сладкий, как в дальнем детстве...
Пообещай, что мы точно будем.
Нам никуда не деться.

Пообещай, что вернёшься скоро,
выйдем гулять с собакой –
в самый спокойный на свете город...
Я поклянусь не плакать.

ткань набухших, потемневших небес
прохудилась, как рыбацкая сеть.
Александр Габриель

Невесенняя сегодня весна.
Явь рябит, как неисправный экран,
В тёмной комнате и душно, и тесно.
Серый голубь за проёмом окна
То ли кличет свой потерянный рай,
То ли тянет заунывную песню.

Даже время не идёт, а ползёт,
Сизой дымкой оставаясь висеть
Над дорогой, что осилит идущий.
А оплывший по краям небосвод
Прохудился, как рыбацкая сеть,
И не ловит больше взгляды и души:

Им хватает и внизу пустоты.
Кто-то сверху будто бросил игру:
Позабыты и заброшены в ящик
Безымянные такие как ты,
Закопавшиеся в быт и хандру,
Потерявшие контакт с настоящим.

Отрываясь от привычных основ,
Ощущаешь, будто видимый мир
Нестабилен и насквозь виртуален...
Пробудись от выцветающих снов,
И фонарь надежды в руки возьми,
И ищи свою весну средь развалин.

Спасённый город постигает дзен.
Вернулись птицы и вернулись дети...
Александр Габриэль

А что там в городе слышно?
Груши цветут и вишни.
Солнце плечом поводит...
Май обещали вроде
тоже вполне приличным,
щебетово-синичным,
ландышево-сиреневым...
Времени, только времени
патово не хватает.
Скачет воронья стая,
грает или играет...
Тянутся вверх побеги
робко и осторожно.
В ухе играет Beggin.
На барельеф похожий
голубь — на полке бордюра...
Модной, счастливой дурой
я выхожу в зелёном.
Это определённо
правильно и ландшафтно.
К черту пальто и шарфы!
К черту дожди и снеги!
Будем томиться в неге,
будем наги́ как на́ги,
чтобы без всяких магий
крылочешуйномудро
падать с разбегу в утро.

…даже если с неба падает дождь -
неразборчивый, как почерк врача.
Александр Габриель

Тени падают на белый халат.
Ординаторша в очках стрекозы
Пишет прозой и не в склад и не в лад
Под ворчание далекой грозы.

Из-под раковины каплет в ведро.
Громко тикает сверчок не к добру.
«Пациент из сто шестой А. Петров
От обширного скончался к утру».

Ночь устала, время вязнет как мед.
Едет скорая – беги, принимай.
На округу скоро дождь упадет,
Потому что распускается май…

У прибывшего повязка кровит.
Врач Пыжов собрался завтра в кино.
Медсестричка свиристит о любви.
Что нашел ты в ней, Пыжов, кроме ног?

Вот бы в рифму и три точки в конце,
Чтоб излить сонетом душу свою…
Только снова получился рецепт,
А Петров обрел прописку в раю.

Заползают под очки миражи,
И упоры переносицу трут…
Просто дождь уже упал и лежит.
Просто почерк неразборчив к утру.

Двадцать первый истончается век...
Век надежд и бесконечных утрат,
доплывёт ли битый бурей ковчег
до прибежища горы Арарат?
Александр Габриель

Двадцать первый фантастический век
Разогнался на второй четвертак.
Неудачно начинался забег,
Стало ясно: что-то в мире не так.

И приносит каждый новый вираж 
То войну, то катастрофы и мор,
Отдаляется чудесный мираж,
О котором так мечтал Томас Мор.

Ненадёжный, как отсроченный чек,
Неприкаянный корабль дураков,
Заблудился битый бурей ковчег -
Без руля и без ветрил, бестолков.

С каждым годом новый век всё подлей,
А уроки поколений - на кой?
Ну-ка, друг, ещё глоточек подлей,
Но давай не будем за упокой…

...ткань набухших, потемневших небес
прохудилась, как рыбацкая сеть...
Александр Габриэль

Звёзды мигнули, погасли. Пробит,
падает, сброшенный дьявольской карой
купол небесный. В подвалах кровит
раненой дочкой земля Шупакшара.

Трубы – холодные, мокрые, грязь,
рокот ракеты, разрыв: ниже-выше...
Мелко шурша, по трубе лезет мразь 
в крошке кирпичной – оглохшие мыши.

Тихо расселись и, лапы поджав,
будто внимают чуть слышным беседам:
чьей-то соседке приспело рожать,
кто-то пророчит конец (будем все там).

Девочка, мальчик – и что? Ну и ну!
«Буду женой, ты - мой муж, мой зенитчик».
Дети развалин играют в войну.
Лампа – сто ватт, занавесковый ситчик.

Мальчику гадов бить вовсе не жаль:
тра-та-та-там – личный счёт приумножил. 
Девочка кошку закутала в шаль –
Муська её всех сокровищ дороже...

Господи, в этом нет нашей вины!
Если же есть, то от бед и пожаров
деток хотя б сохрани! Им, иным,
дай мирно жить на земле Шупакшара.

По законам, угодным Богу,
и надеясь на «Даждь нам днесь»,
воробьи улететь не могут.
Воробьи остаются здесь.
Александр Габриэль

С быстротой жёлтопузого зяблика 
или мячика с детской руки,
покатилось по берегу яблоко
и застыло у самой реки.

И откуда взялось в топкой нежити
возле серых бесплодных ракит?
И не съели тебя гуси-лебеди,
не столкнули в камыш рыбаки,

и река не взяла тебя на спину,
не слизнула прохладной волной,
только солнце расщедрилось красками,
чтобы ты повстречалось со мной.

Может Ева я вечно счастливая,
может райского сада змея?
Я тянусь за тобой меж крапивами,
вдоль покатого русла ручья.

Две судьбы наши вместе сволóчены,
мы похожи, мы в самом соку,
у меня на душе червоточина,
как твоя на румяном боку.

И плывут по течению ялики –
бледно-серой ракиты листки.
Покатилось по берегу яблоко
и застыло у самой реки.