КГП-2026: Приз Симпатий Прессы

Вопрос, поставленный ребром, Адаму вышел боком. 
И вот Она, как в горле ком, явилась ненароком.
Пришлось девицу взять в шалаш — подарком, кубком, призом.
Полгода горемыка наш терпел её капризы.

Но ждал Адама дикий шок: подруга — ах, как мило! — 
С двумя полосками листок фигОвый предъявила.
От «славной» новости такой любой мужик завоет!
И не отвертишься, друг мой, ведь вас в Эдеме двое.

Тогда надумал — ишь каков! — чувак сбежать из рая, 
Везде следы своих грехов попутно убирая. 
Но Ева — вот же в горле кость! — рванула вслед кометой,  
Крича ему, как повелось, о долге, алиментах.
                                                                     
Вернулся, дрогнув, к ней, дурак. Она ж, мотая нервы,
Взлетела по Адаму, как по лестнице карьерной. 
Для крали он теперь изгой — сломала, будто стенку,
Оставив без трусов, мозгов, с кредитом, ипотекой.

Вот так поделишься ребром — тебя ж турнут умело.
А что бомжует наш герой, кому какое дело?..
Мы все, земляне, — земляки. Должны добром делиться.
Но зря Адам кормил с руки коварную «жар-птицу».

Отформатировать любовь, забить, забыть, забыться!..
А подреберье ноет вновь. Уже ль опять девица?!!

птицы в городе проснулись, встрепенулись,
огласив сады и парки громким пеньем.
встань и выйди в лабиринт прохладных улиц,
прогуляйся по истёршимся ступеням
бесконечных извивающихся лестниц,
по широким площадям, проулкам узким,
заберись на самый верх, а после – слезь вниз,
привыкай к крутым подъёмам или спускам,
набери в фонтане пригоршню копеек,
ни к чему тебе работа и зарплата,
выпей кофе в самой лучшей из кофеен – 
и броди хоть от рассвета до заката.
утомившись, сядь на лестницу, не чванясь,
отдохни в тени садов цветущих пенных,
подремли, как этот тощий оборванец,
нарисованный мелками на ступенях.

Всё проходит… Кончилась та война.
Робкий мир поверил, что будет жить.
В городишке Мамино тишина —
вместо дронов в небе парят стрижи,
вишни белым облаком по садам,
речка, солнце выкупав, в даль спешит.
И с молитвой матери ждут солдат,
а надежды лечат тоску души.
«Может он был ранен, а может — плен…
память потерял — сколько их таких?»
И не верит мать в то, что сына нет,
молится за здравие. За живых.
И пришёл бродяга — ничей-никто,
сам себя не помнит, где жил, как звать.
И шептали матери: «Сын, постой...»,
а бродяга в каждой увидел мать.

Твой ангел спал. Слегка посапывал.
Устал. Так трогательно-лапово,
Крылом от солнца заслонясь.
Ты разрешил ему расслабиться,
И в тот же миг без «сетки-рабицы»
Ушёл в другую ипостась.

Кончай, солдатик, этот бред нести.
Такой-сякой, пропавший без вести.
Никто не знает, где ты есть.
Исчез вчера в бездонном кратере.
Военкомат доставит матери
Не очень-то благую весть.

Ты, орденами не отмеченный,
Лишь поцелуем нежным девичьим
И никуда не прикреплён.
Идут неспешно дни военные.
Однажды можешь всплыть с обменами,
А может, выплывет жетон.

Твой ангел долетел до города,
Где тишина ничем не вспорота,
Ступени краскою марал.
Нарисовал не мужа — мальчика,
Того, что любит спать калачиком.
Произведение. Мурал.

Его увидит Витька Крутиков.
Вы вместе с ним смотрели мультики,
Про мамонтёнка в том числе...
А жизнь — красавица-прелестница.
Она повсюду строит лестницы.
Чтоб кто-то там оставил след.

Ступенька за ступенькой - для бескрылых. 
А я люблю, витая в облаках, 
Писать стихи о женщинах красивых, 
Вставляя междометья ох! и ах!

Ступенька за ступенькой - для упёртых.
Карьерный рост. Бодания всерьёз. 
На скромной даче в шлёпанцах и шортах
Давно я эти страсти перерос.

Ступенька за ступенькой - землянику
Несёт на завтрак девка - чудо грудь!
А не слетать ли завтра в Коста-Рику:
В двух океанах ноги сполоснуть?

Когда вернусь, по-русски пьяный в стельку,
Ты надо мной посмейся и поплачь.
Ступенька, наползая на ступеньку,
Готовит жизни новый спотыкач.

Ах, соломенные крылья за спиной!
Всей семьёй могилу рыли, всей семьёй.
Всей деревней с пылу с жару — на мороз.
Лишь одна (люби и жалуй) из дорог.
Прямиком сквозь буреломы, ковыли…

Подстели, дружок, соломы. Подстели.

«...вся ваша жизнь привела вас именно к этому моменту, к моменту, когда  вы читаете вот эти строки...» (с)

- я 6-ю картинку беру... (обсуждение на форуме)

июнь – палата номер шесть, пора сходить с ума;
врастают в землю облака и старые дома.
ещё одна осталась дверь
у битого окна.
откроют утром «Детский мир»,
начнётся в шесть  война.
шестую заповедь распнут – замажут слово «не»;
In vino veritas давно лежит на самом дне.
потерянная тень стоит,
отбрасывая свет. 
когда тебе за сорок шесть –
кого-то точно нет.
шестого чувства тоже нет,
и нет шести нулей,
всё меньше тостов о любви,
всё больше: «не болей!»;
есть дом, берёзка, сыну шесть и, как учила мать,
пятёрки надо заслужить, шестёркою – не стать.
шестой падеж - о ком? о чём?
а главное, зачем?
откуда мне набраться сил – 
шагнуть на клетку «семь»?

но смысл жизни очень прост:
читателю - прочесть
всё то, что я здесь написал
к картинке номер шесть…

Жила-была на свете дверь.
Она с крыльцом не совпадала.
Хотя, конечно, и крыльцо
имело норов тот ещё.
Неведомый науке зверь -
жильё без крыши и подвала
и с перекошенным лицом,
утратившим насмешкам счёт -
стоял себе, как тот баран,
дивясь на новые ворота,
хоть там и не было ворот,
а только дверь, ну и крыльцо.
Тут и хотел бы на таран
ворот рвануться с разворота,
но дел подобный поворот -
кобылий бред в конце концов.

Вот так и ты - как эта дверь,
а я - побочное крылечко.
Мы разошлись по высоте
и не совпали в ширину.
Согласно новому поверь-
ю лав ми нот. Мы – две овечки,
что заблудились в темноте,
волками стать не преминув.

Посёлок маленький — село большое,
проулок Пушкинский развёл века.
Река асфальтная — дорога к школе,
внизу обычная у нас река.

Мальчишки гонятся, мелькают лица,
велосипедные звоночки — блеск!
И снизу до верху песок клубится,
и разверзается, как пропасть, съезд.

Коровы ляпают, юлят боками,
и скачет девочка меж их котлет.
Остались чистыми большие камни,
блестят как новые сто тысяч лет.

Под вечер девушки в цветных халатах
идут верёвочкой стирать с бревна.
Оттуда тянется до переката
волна молочная — не видно дна.

Луна купается, и тихо вроде —
и жабы выдохлись, и комары…
но кто-то песнь свою опять заводит,
а кто-то 
            сказку 
                        говорит.

Вот такое, послушай, тебе расскажу:
Ёж приходит ко мне. Я привыкла к ежу,
К топотанию в огороде
И глазам его цвета смородин.

Ёж смешной – неуклюж, чересчур деловит,
Но, когда у крыльца он задорно хрустит
То морковной ботвой, то капустой, –
Почему мне становится грустно?
Пусть он весел, активен и колок,
Говорят, век ежовый недолог.

Говорят, его смерть – в серебристой игле,
что средь сотен других.

Сколько зим или лет
Вместе быть нам?
Касаюсь иголок рукой:
– Уважаемый ёж, подскажи мне – в какой?
Закажу для неё на Озоне
Из титана крутой наигольник,

Чтобы обезопасить надолго
Смертоносную нашу иголку.
И пойдет, как по маслу, простецкая жизнь:
Будем, чавкая, лопать в июле инжир,
Молчаливо, до сумерек рядом,
Топотать и пыхтеть между грядок.

Будем долго смотреть разноцветные сны, 
До желанной весны в зимней спячке застыв…
Но, когда-нибудь, лет через тридцать,
Даже стойкий титан истончится.

Прошепчу тебе:

- Штош… уважаемый ёж.
И, негромко вздохнув, ты за мною пойдешь
Вверх и вверх – на сияющий облак.
Нас проводит внезапно нахлынувший дождь,
Под салют опадающих яблок.

Я вам сейчас такое тут навру...
Когда-то Бог ложился спать к утру,
И небеса крутил на самокрутки.
Он был так юн, и даже безымян,
Он часто клал вселенные в карман,
В большой карман своей любимой куртки.

Бог среди звёзд болтался просто так,
Насвистывал, не попадая в такт
Лихим аккордам будущих роялей.
Весь этот хаос выливался в джаз.
Он в это время думал не о нас –
Он бредил только музыкой в начале.

Нет, он не знал, что будет сын распят,
И что не каждый ангел это брат.
Бренчал в кармане пригоршней вселенных.
Вот в это время – Господи, прости –
Он правда целый мир держал в горсти.
Закат был нежным. Пиво было пенным.

Не знал, что, повзрослев, посадит сад.
Что станет, тихой мудростью объят,
Сидеть порой у храма на ступенях.
И спать, когда угаснут фонари.
И всё же, всё же... Что ни говори,
Тот самый джаз услышать мы успели.

Когда, твою затею воплощая,
волы везли заморские растенья,
по всей округе раздавались "ахи"
и многие крутили у виска.
Но я упорно возводил ступени,
террасу над террасой поднимая,
и строил город для твоей утехи 
из смеси чернозёма и песка.

Вжились деревья, глубже прорастая,
раскинулись и кедры, и оливы,
плоды лонгана гроздьями повисли, 
лоза плелась в предчувствии вина.
И орхидея с запахом ванили –
подарок шаха из чужого края – 
лианой поползла по кипарису,
как юная и страстная жена.

Дивились путники, стихи слагая.
А ты просила: выше, выше, выше, –
к ступне своей позволив прикоснуться. 
И новый ярус яростно взмывал. 
Я ждал награды – ты хотела больше:
построить сад великолепней рая.
Я выполнил четырнадцать инструкций,
хотя у ног по-прежнему лежал.

Но, знаешь, обессилев от труда, 
теперь молю о времени, когда 
шагну в конце аллеи в небеса.
И провалитесь ваши чудеса!

бывало раньше как – идёшь домой
по лесу вдоль поляны земляничной,
под утро небо льётся бахромой,
и думаешь, как классно, боже мой,
что опоздал вчера на электричку

идёшь вперёд, и ввысь, и к облакам,
верхушки сосен трогаешь руками,
блаженство-то какое: птичий гам,
бутоны солнца падают к ногам,
и мир вокруг высок и многогранен

а нынче гулко. пьяный самолёт
тату рисует по небу зефиром.
тепло, но земляника не цветёт...
а ты по жизни вроде бы пилот,
но почему-то в кресле пассажира

и хочется наотмашь (наотма́шь?),
со скоростью стремительного мига –
ещё один немыслимый вираж...
и говоришь себе: "да ладно, Яш,
не в первый раз, ты вырулишь, не страш..."

и смотришь вниз – созрела земляника.

Весна наступает, как дачник на грабли: 
Чуть больно, чуть стыдно, в итоге — как раз.
Унылый пейзаж — битый, вспоротый, дряблый —
Смывает весенним дождём, словно грязь.

Разбитые танки, сгоревшие ивы,
Останки вертушки — винт, лопасти, хвост —
Уносит потоком воды торопливо  
Туда, где над речкой — расколотый мост.

Хэбэшки, футболки, дырявые кеды,
Кассетный снаряд с полегчавшим нутром,
Аптечки и берцы, размокшие пледы,
Жужжащий в бессилии, сломаный дрон,

Старлинки, мобилы, зарядники раций —
Всё-всё омывается тёплым дождём.
Кто не был убит, всякий рад искупаться: 
И наш, и не наш — голышом, в чём рождён.

И кто-то кого-то, конечно, утопит. 
Счастливец, поднявшись на дне в полный рост,
Встряхнётся и (к чёрту весь жизненный опыт!)
Невинным младенцем пойдёт через мост.

Весна – не спаситель, не дьявол, не дачник,
Ступень, над протокой  блестящей слюды...
Фрагменты сюжета река тащит дальше,
А дождь деловито смывает следы...

В лаборатории жёсткий холодный свет, 
Много стеклянных сосудов с различной химией, 
Стопка отдраенных спиртом пустых кювет... 
Светят под вытяжкой лампы мертвенно-синие.

Гул холодильников, гул термостатов, гул... 
Видимо гул в голове после ночи хлопотной. 
Что бы пропало, пусть даже бы я заснул? 
Всё бы пропало, хотя пропади всё пропадом.

Клетки культуры... Негромкий культурный смех –
Две лаборантки друг дружку забавят сплетнями... 
Где-то снаружи трава поднимает мех, 
Ивой с ольхой ощетинились кущи летние.

Выйти из дома, из прошлого, из себя, 
Чтобы весь мир опрокинулся вверх тормашками. 
Топаешь вниз, а вокруг облака рябят, 
И под халат шалый ветер бежит мурашками.

Нет, не упасть в эту пропасть – присесть на край, 
Чтоб под босыми ступнями ступени теплые, 
Чтобы вилась безобидная мошкара... 
И огородную лейку поставить около...

Так посидеть, а потом зачерпнуть воды, 
Жесть погружая в лазурь с характерным бульканьем, 
И поливать перевёрнутые сады, 
Шапки тяжёлых цветов подпирать рогульками.

И улыбаться, и в рифму под нос шепча, 
Не возвращаться в тот мир, что вверх дном не сдвинулся. 
"Фёдор Иванович, как вы? Позвать врача? "
"Нет. Всё в порядке. Продолжим. Вносите вирусы".

Когда рябит в глазах от строчек кода,
и каждый день одна и та же кода:
скрип тормозов, скрип лифта, скрип-скрип-скрип,
я понимаю, что безмерно влип,
я ощущаю, что дошёл до точки,
и, что из одномерья надо срочно
выращивать трехмерного себя.
К последней электричке торопясь,
захлопну дверь, возьму в кавычки звуки,
и буду слушать только перестуки
сквозь белый шум крутящихся колес.
А в мыслях - зазоборье, вишни, плёс...
Потянет в сон. За окнами вагона
замельтешат столбы, заборы, кроны.
Столб — контур кроны... Единица — ноль...
Двоичный код — в двумерный мир пароль.
И вот — не тяготит, а дует в спину,
и ничего нельзя наполовину,
и никому нельзя напополам.
По шахматно распаханым полям
скольжу по миру, где ни птиц, ни моря,
а только многонолье, частоколье,
поверхностность, до чёрта разных черт,
и ни над кем не каплет. Лестниц нет
ни вверх, ни вниз. Вот-вот сомкнутся грани...
Как странен мир и частокол мой странен,
и зазоборью — пламенный привет.
Перила, лестница ,чердачно-дачный свет...

Над твоей головой проплывает небесный город,
По его тротуарам недавно прошёлся дождь.
Все пути неисповедимы... давай поспорим,
Что однажды наверняка ты туда дойдёшь .

Ты в пути, никуда отсюда уже не деться,
Ничего не бывает лучше того, что есть. 
Забираешь ли новые кеды с алиэкспресса,
Выметаешь ли из под шкафа собачью шерсть,

Собираешь ли новый парусник на коленке,
Смотришь под ноги на летящие облака,
Поливаешь ли розу ветров из помятой лейки,
Допивая остатки вечера в три глотка .

Опять побег, стоячая вода
Так быстро зарастает цепкой ряской!
Карет почтовых нервенная тряска.
Что впереди? Размыто и неясно.
Что позади — вина иль всё ж беда?
Ни то, ни сё. Безденежье, цейтнот...
Но, к счастью, глупость сытая в фаворе.
Плевать, что путь нечестен и неровен.
Не ровен час, нагонят кредиторы.
Гони, покуда лошадь не падёт!
Прощай, Париж. Венеция, салют!
Цветут плащи на площади San Marko.
Ещё так рано, но уже так жарко...
Вы слышали? Принцессу-персиянку
Сегодня господари привезут.
В брусчатку дней впечатывая шаг,
Вели её... иль шли за ней, на деле?
Торжественно звенели карабели.
Бесцеремонно местные глазели
На шествие в парадных кунтушах.
Почти триумф! Но приговор готов.
И бледность щёк румянит лихорадка.
Испарина, озноб... Ах, Boska Matka,
Лечиться б Вам, чтоб кровушкой не харкать,
Наследница отпущенных рабов.
Что в будущем? Предательство и смерть:
Трап корабельный прямиком до бездны,
Где все надежды горько-бесполезны.
А в прошлом что? Обитые железом
Гремят колёса скрывшихся карет.

И всё-таки однажды я вернусь… 
Я этот город помню наизусть:
стеклянный взгляд заледенелых окон,
небесную разлившуюся ртуть,
где так и тянет в белое шагнуть –
и я шагну, и от восторга охну.

Не устоять на лезвии двора –
легко подхватят местные ветра
и понесут меня по переулкам.
Но кто-то, крикнув – дурочка, куда?! –
в охапку схватит, а в груди "да-да" –
вдруг сердце застучит морзянкой гулкой.

Какая про-стынь хрусткая… Как снег…
Мне год за годом видится во сне,
что небо нас баюкает-качает,
то вверх, до солнца, то обратно вниз,
где гордый кот выходит на карниз –
встречать полярный день под крики чаек.

…Другие люди, сны и города.
Но что-то там осталось навсегда –
и долгий птичий крик звенит печалью.
Как бесконечно небо на просвет!
И тает, тает, тает снежный след…
Однажды я вернусь.
Я обещаю.

Теперь не Маргарита Львовна
в движениях своих не скована,
отброшен груз замшелых лет.
Она с восторгом «это надо же!»
взбегала по ступенькам радужным
туда, где брезжил яркий свет,
девчонкой Ритой в белом платьице,
и ей определенно нравился
тот свет с обратной стороны…
А город брошенный, ссутулившись,
огнями безразлично щурился,
не чувствуя своей вины…
В хрущёвке серой на окраине
росло и множилось отчаянье.
В животном страхе пустоты
лежавшую ничком на кухоньке
хозяйку беспокойно нюхали
её любимые коты…

Я нарисую полночь, месяц за дряблой тучей,
чтобы этюд дополнить, я нарисую город,
спящий в янтарной дымке, ласковый и могучий,
как на старинном снимке, где он красив и молод.
И нарисую детство, пусть не заметят сразу,
где-нибудь по соседству с ним молодую даму,
лёгкую, будто дрёма, яркую, словно стразы,
на перекрестье грома я нарисую маму.
Я нарисую встречу с лёгкой руки Господней,
мама возьмёт за плечи и утолит тревогу.
С молниеносной силой я нарисую сходни,
чтобы удобней было ей возвращаться к Богу.

Жил человек. Неплохо в целом жил. 
Не лебезил, не рвал последних жил. 
Опрятен был, начитан, образован. 
Любил своих - собаку и кота. 
По вечерам не новости листал, 
а на салфетках вышивал узоры. 
Почти Матроскин - тот, который кот, 
но не в мультфильме и совсем не жмот. 
Висел на службе на доске почёта. 
Не идеал и нимбом не сверкал, 
был полноват и не любил зеркал, 
не заводил ни с кем каких-то счётов. 
Хотел семью - не вышло, а потом
привык один, и серых дней поток
тащил его течением к закату. 
Мечтал полжизни полететь в Китай, 
чтоб посмотреть небесные врата, 
поднявшись ввысь по лестнице покатой. 
Копил рубли, прикидывал кому
отдать кота, собаку, чтобы мук
у них в разлуке не было в помине. 
Скопил, придумал - и не полетел. 
Чтоб рваться вверх, года уже не те.
На высоте внутри всё как-то стынет...

Мечта осталась. Небо тоже ждёт,
напоминая о себе дождём
с грозой, а то и вовсе снегопадом. 
И часто видит человек во сне
себя - моложе, круче и честней,
в воротах неба. Кот с собакой -
рядом.

1.2.    Спираль

Время закручивает спирали,
Годы проносятся, как на ралли.
Сколько часов у меня украли?
Что остаётся? Ничтожный пшик!
Время бесплотно, но не бесплатно,
Полнится список горьких утрат, но
Ни изменить, ни вернуть обратно
Ты не поможешь мне, часовщик!

Не обновить шестерёнки жизни,
Словно в  изношенном механизме,
Неудержимо несёмся вниз мы -
Вниз со ступеней, ведущих вверх.
Годы, пожалуйста, погодите,
Остановите поток событий!
Выслушал просьбу ангел-хранитель,
Но почему-то ее отверг…